Star Wars: an Old Hope

Объявление

Приветствуем вас на ролевой игре, посвященной Star Wars!

2018-05-11. Новости форума.

2018-04-16. Итак, мы наконец-то открыты! Некоторые статьи и детали сюжета будут доноситься в процессе :З Добро пожаловать!

2018-04-09. Новости форума.

2018-04-06. Отдельным постом выложено Краткое руководство по сюжетным эпизодам и взаимодействию с ГМ.

2018-04-03. Выложены ссылки на Карту Галактики и модель навигационного компьютера.

2018-03-20. Новости форума.

2018-02-28. В Кодексе выложены две важные статьи - о Хронологии в ДДГ и о Силе.

2018-02-20. С трагических новостей начала свое вещание ИнфоСтанция "Свободная Кореллия".

2018-02-12. Новости форума

Лучший эпизод

Aelara, Hero of Tython, Maylory Reinhardt - Миссия

Лучший пост

Chirrut Imwe - шесть часов вечера после войны [0 ПБЯ]

Пара недели

Hero of Tython Barsen'thor
Райли Дрэй Эзра Бриджер Гаразеб Лана Бенико Реван Зейн Керрик Сатин Крайз Инквизиторы лорда Вейдера Микал Сабин Врен Малавай Квинн НК-47 Асока Тано Элара Дорн
Hera Syndulla
Luke Skywalker
Leia Organa
Kit Fisto
Рейтинг Ролевых Ресурсов - RPG TOP Каталог фэнтези сайтов и баннерообменная система Палантир LYL


STAR WARS: Medley STAR WARS: Decadence photoshop: 
       Renaissance Galaxy Far, Far Away ELECTRIC DREAMS Space Fiction

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.



Still Flying

Сообщений 1 страница 27 из 27

1

Имя: Мэйлори Джебедайя Рейнхардт
Эпоха, в которую жил/живёт герой: SW:TOR
https://a1cf74336522e87f135f-2f21ace9a6cf0052456644b80fa06d4f.ssl.cf2.rackcdn.com/images/characters/p-firefly-nathan-fillion.jpg

+2

2

Со своей судьбой в рулетку
Поиграть на большой войне.
Убивать и ходить под смертью.
Если можно, то это не мне.

На высоком сидеть престоле.
Размышлять о целой стране.
Выбирая из зол поменьше.
Если можно, то это не мне.

Бег мгновений, если сумеешь, то останови.
И есть время, есть для всего, только не для любви.
Всё так важно: дела сыплют с неба, ты только лови.
И всё успеешь, кроме любви..

Имена позабыть и лица.
Всё сжигая в страстей огне.
Потерять счёт чужим постелям.
Если можно, то это не мне.

Превращать две монеты в десять.
И от страха дрожать во сне.
Вдруг богатство истлеет пылью.
Если можно, то это не мне.

Бег мгновений, если сумеешь, то останови.
И есть время, есть для всего, только не для любви.
Всё так важно: дела сыплют с неба, ты только лови.
И всё успеешь, кроме любви..
(с) Lumen, "Кроме любви".

Отредактировано Maylory Reinhardt (2018-04-02 21:35:56)

+3

3

https://i.pinimg.com/originals/2d/8f/f6/2d8ff6750a4d76ffd7c8c930667e72aa.jpg

+2

4

Как это плавать ночью в море,
Как это вместе строить дом,
Как на двоих счастье и горе,
Как много лет встречаться за одним столом.

Все это можно представлять, но зачем?
Есть выход простой:
Я хотел бы попробовать сам,
Но только если с тобой.

Как помириться после соры
Из-за смешного пустяка,
Как показать, что ты ревнуешь
Не превращаясь в дурака.
Как не потерять сон от волнения
И стать счастливей в эту ночь.
Как это вместе выбрать имя,
Назвать им сына или дочь.
(с) Lumen, "С тобой".

+2

5

“Алый азир”, заведение моммы Боттах, считалось в Красном секторе одним из самых приличных и респектабельных. Расположенное в самой безопасной части Конкура, “укомплектованное” самыми чистыми, воспитанными и красивыми девочками, которых только можно было найти в этой части Нар-Шаддаа, предоставляющее широчайший спектр услуг за далекую от гуманности, но справедливую цену и “крышуемое” не просто местной секторальной охраной, но ребятами самого Бариша Фенн’ак Торилла. В общем, соблюдающее все условия для того, чтобы стать комфортным местом отдыха даже для очень взыскательной публики.

Позднее утро в “Азире” всегда было временем сонным и неторопливым. Ночные клиенты успевали уже разойтись, для дневных еще было рановато, так что девочки с удовольствием проводили время в скоротечной и оттого еще более приятной праздности. Неспешно завтракали (само собой только те, кому это было дозволено - момма строго следила за тем, чтобы ее “птички” держали себя в форме), прихорашивались, обсуждали свежие новинки моды, светские и полусветские сплетни и, само собой, клиентов. Единственным условием, которое момма Боттах требовала неукоснительно соблюдать при таких пикантных обсуждениях было полное отсутствие имен. Нет, само собой, штатный слайсер проверял все здание и весь персонал ежедневно, но береженого, как говорится, Сила бережет. А небереженого могут случайно найти совсем мертвым где-нибудь на обочине путепровода. И хорошо, если целиком.

- Ты сегодня занята днем, Флоуни? - ярко-алая тви’лека, совершенно обнаженная, если не считать головной повязки с золотистыми цветочками и таких же цветочков на сосках, вертелась перед ростовым зеркалом, придирчиво изучая собственное тело. Судя по загадочной полуулыбке, собой девушка была более, чем довольна.

Ее же собеседница, невероятно красивая человеческая девушка с золотой волной идеально прямых волос, шелковым водопадом стекавших до самого пола с края кушетки, на которой та растянулась в томной позе, в ответ на вопрос состроила крайне недовольную и брезгливую какую-то гримаску.
- Если это можно считать занятием… у меня сегодня Прынц на полдень… фи, и принесла же его нелегкая. Два месяца не было, я уж обрадоваться успела… а тут на тебе…

- Дура ты, Флоуни. И чем тебе бедный парень не угодил?  - низкий женский голос, донесшийся из полутьмы одного из углов комнаты, был… странным. Должно быть очень красивым когда-то, но сейчас он скрипел и всхрипывал так, словно у говорившей то и дело перехватывало дыхание, и сжималось горло. - Тихий, спокойный, чистенький. Не урод, вежливый. Да, подарками не заваливает и бонусов не платит. Но никогда не жлобится и не скандалит. Да еще и полсеанса чай пьет. Молча. Что тебе не так?

Флоуни, услышав эту отповедь и недобро прищурив топазовые глаза, медленно повернулась в сторону той, что так нелестно только что отозвалась о ее умственных способностях:
- А ты-то откуда столько знаешь, а, Наншат? Тебя ведь он ни разу не выбирал, хотя как по мне - вы с ним отличная парочка. Два урода. Ты безголосая и страшная со своими этими шрамами, он - стремный и нудный. И тоже, небось, шрамированный весь. Потому что иначе… ну вот кто в своем уме трахается застегнутым на все магнитки, а? Особенно со мной?!

Последний факт, по всей видимости, был для красавицы Флоуни самым отталкивающим в обсуждаемой персоне. Она даже приподнялась со своего ложа и негодующе стукнула по тонкой резьбы подлокотнику.
- Я не понимаю, почему момма его не выставит?!  Такие клиенты - просто позор для этого  заведения! Сегодня этот… жалкий тип, а завтра что? Будем “субботники” у грязных коррелианцев отрабатывать? Отвратительно!

- Дура ты. Как есть дура, - обладательница низкого голоса покинула свое затененное укрытие и, уперев темно-зеленую руку в покатый бок, встала напротив кипятившейся красавицы. Яркий свет, лившийся из имитации окна, резко вычертил ее исполненную весьма приятных и внушительных изгибов фигуру. Густая вязь темных татуировок покрывала лоб и щеки невысокой, полненькой девушки-мириалан, то тут, то там пересекаемая тонкими белесыми шрамами. На ее красивой шее, оттеняя и длину, и цвет кожи красовалось выполненное из мириада медных бусинок ожерелье-воротник, прикрывавшее все от подбородка до самых ключиц. Охряно-оранжевое одеяние из чего-то напоминавшего паутинный шелк мягкими складками спускалось с пышной груди до самого пола. - А знаю я потому, что… до тебя, идиотки, этот парень был постоянником Идрисс. Да, той самой Золотой Идрисс, на чье место тебя подобрали. Той самой, что сейчас стала любимой женой сенатора Баннока. И вот для Идрисс он был, внезапно, всем хорош. А тебе до нее, скажу я честно, как отсюда - до Балморры раком…

Флоуни так споро подскочила со своего лежбища, что взметнувшиеся вверх рукава ее золотистого пеньюара подняли самый настоящий ветер. В полшага приблизившись к той, которую она назвала Наншат, златовласка склонилась над ней и резко дернула соперницу за ожерелье. Алая тви’лека, вполглаза следившая за перепалкой товарок, только и успела, что охнуть, да вот только звук ее голоса потонул в дробном перестуке падающих на пол металлических бусинок. Флоуни же, приблизив свое искаженное яростью лицо к зеленому носу противницы, прошипела:

- Вы… вы все тут… уроды. Вот увидишь - я буду не я, если от этого… куска ранкорьего дерьма не избавлюсь. Меня выворачивает всякий раз, когда он на меня смотрит. А уж когда трогает… б-р-р...убила бы! И от тебя, уродины, меня тоже выворачивает - тебя давно надо было на органы сдать, да момма почему-то не делает этого… видимо, для того, чтобы всяких уродов ублажать, тебя и держит… ничего-ничего… вот я тебе…

Что именно планировала сделать со своей замершей в ее руках соперницей разъяренная блондинка, осталось неизвестным - дверь в утренний альков распахнулась во всю ширь, и на пороге возникла дрожащая, зареванная и насмерть перепуганная чисса в коротенькой белой рубашке. Некогда белой - сейчас она была порвана в нескольких местах и обильно заляпана чем-то алым. На скуле несчастной чиссы стремительно расцветал огромный темно-синий кровоподтек.

- Д-д-девочки! Там… там… там Дайну… к-клиент… из… из… ой, ма-а-а-ама! Он-на-а-а… ум… ум… умре-е-еот!

Дайне было… плохо. Это было очевидно всем псевдоспасателям, набившимся в ее комнатку для “приемов”. Она не кричала, не металась - просто лежала на широченной кровати, скрутившись жалким комочком, крупно дрожала всем телом и порой хрипло всхлипывала. Девушки, похожие на стайку перепуганных разноцветных птичек, замерли вокруг нее, пребывая в полной растерянности.

- А… а… а вы момму позвали? - подала голос алая тви’лека, на которой теперь несколько прибавилось одежды. - Или начальника охранников… или кого-то? Хоть кого-то кроме нас?

Чисса, тихонько шмыгая носом и утирая рукавом рубашки тяжелые лиловые капли из разбитого носа, отрицательно покачала головой. Наншат, лишившаяся своего ожерелья и пугавшая бы, если бы не сложившаяся ситуация, окружающих жуткого вида шрамами на горле, склонилась над пострадавшей, силясь рассмотреть, что же с той такое.

- Нужен врач. А дока Ллоуда до послезавтра не будет. Кого-то же со стороны момма звать откажется… бедная Дайна…

Девушки вокруг кровати резко поскучнели и почти синхронно зябко передернули плечами. Участь их незадачливой товарки с каждой секундой становилась все хуже и страшнее…

- И чего стоим, а? Чего квохчем? - голосом стремительно вошедшей в комнату элегантно одетой и очень полной женщины-тви’леки можно было бы, наверное, дробить камни - такой он был зычный и мощный. За собой на буксире эта весьма корпулентная и пробивная дама тащила высокого молодого темноволосого мужчину, человека-киборга, если судить по выводам имплантов на лице. Тот с ног до самого горла был затянут в черное, без вырезов и видимых отверстий, одеяние. Черный свитер, черные, заправленные в высокие ботинки, брюки, а в руках - маленький черный чемоданчик, очень похожий на те, с которыми ходят по вызовам свободные медики.  - Разойдись в стороны, птичник! А еще лучше - скройтесь с глаз долой…

Разойтись - разошлись, а вот уходить - никто не спешил. Всем было жутко любопытно, что же сейчас будет происходить, и чем все закончится. На всех девичьих лицах, кроме точеного личика Флоуни, было написано робкое ожидание пополам с недюжинным интересом. Флоуни же всякий раз, когда взгляд ее наталкивался на обладателя черного чемоданчика, едва уловимо брезгливо морщила нос.

- Мое почтение, дамы… и, если вас не затруднит, - не могли бы вы дать мне немного света и принести теплой воды? - голос у молодого человека оказался низким, мягким, приятным. Не оглядываясь на присутствующих, чтобы удостовериться, что его услышали, обладатель чемоданчика вынул из него набор каких-то переливающихся огоньками нашлепок и трубочек, и уселся рядом с несчастной Дайной. Пара скупых, немного дерганых движений больших ладоней с длинными, музыкальными пальцами - и нашлепки устроились на висках, кистях и шее бедняжки. Мужчина с черным чемоданчиком снова вынул из него что-то, похожее на датапад, и начал пристально смотреть на то, что высвечивалось на его экране.

- Ну-у, и чего стоим, болезные? Дока все слышали? Воду и свет - живо! - громогласная женщина резко хлопнула в ладоши, вызывая недюжинное оживление среди девчонок. Молодой человек в ответ на это все сурово нахмурил брови и приложил палец к губам, призывая всех к тишине.

- Да, момма, уже… сейчас… бежим… - девушки, прошептав эти свои заверения и вытягивая шеи, стараясь напоследок увидеть хоть что-то, исчезли за дверями.

- Ну что, док Джеб? Отпелась наша птичка? - шепот у моммы тоже был камнедробильным, но все-таки немного тише, чем обычный ее полногласный рев. Молодой человек в черном как раз в это время перешел от созерцания строчек на экране датапада к более активным действиям: прикладыванию трубочек к рукам и шее потерпевшей. Та в ответ на это глубоко, как-то устало вздохнула и обмякла, прекратив дрожать и разжавшись. Веки ее прикрылись, дыхание стало более ровным.

- Почему сразу “отпелась”? Если ее поместить в колто-танк на пару дней, то телесно будет здоровее прежнего… У вас есть возможность сделать это? - с этими словами на момму вопрошающе уставились два пронзительно-зеленых глаза в обрамлении длиннющих черных ресниц. Та в ответ только развела руками.

- Да откуда же у меня… Кому они нужны, чтоб вот?.. У хаттов, правда, есть все, да только цену они заломят такую, что я за нее трех таких вот птичек купить смогу... Док, вы ее подштопайте как-то, а там…  - момма, скорбно опустив уголки рта, махнула рукой. Лицо молодого человека, и до этого не блиставшее особой выразительностью, закаменело. Взгляд зеленых глаз стал острым и колючим. Он оторвался от своей пациентки и протянул тви’леке вынутый из кармана потрепанный голокомм.

- Пока я ее осматриваю, вызовите первый номер из списка, пожалуйста. Скажите, чтоб был готов нас забрать через пару часов. Я найду ей колто-танк. Бесплатно. Если не верите, что она вернется - пошлите кого-то с нами. Пусть проследят, - в прежде мягком мужском голосе теперь отчетливо потрескивала ледяная вьюга. Не проверяя, исполняются ли его распоряжения, более того, действуя так, словно он и мысли не допускал о том, что по его слову не будет, док Джеб отвернулся, чтобы продолжить заниматься своей пациенткой. Момма как-то оценивающе посмотрела на него, на голокомм в своих руках и тихонько вышла из комнаты, притворив за собой дверь...

...- А-аа, аччойта мы тут де-елаем? - получасовая тишина, прерываемая только тихим пиканьем датапада, внезапно взорвалась диким ревом. Воздвигшийся на пороге комнаты Дайны… ну-у, наверное, человек, был вдребезги пьян и очень слабо адекватен. Док Джеб, уже закончивший с основным осмотром и первичной помощью, сидел в ожидании возвращения моммы или воды, или хотя бы света у кровати на полу, прокручивая в пальцах один из своих цилиндриков. На явление верзилы он отреагировал спокойно - просто поднял голову и посмотрел на вошедшего.

- Мы с ней - тут сидим и лежим. Она - лечится. Я - лечу. Вы же - сейчас развернетесь и выйдете отсюда. В противном случае я или вызову охрану, или выведу вас сам, - мужчина в черном сейчас мог бы поработать отличной моделью для джедайского изваяния - настолько он был невозмутим. Вот только пришелец не обратил на него ровным счетом никакого внимания. Заметив лежащую на кровати девушку, он с диким ревом ломанулся к ней.

- Т-т-ы… м-мойяяя ку-ууклка! Дава-а-ай… еще… хочу!  - вытянутые вперед руки человека  беспорядочно махали, остекленевшие глаза указывали на то, что пришелец был не просто пьян - нет, в его случае спиртное, похоже, отлично смешалось с какими-то дизлептиками. Дайна, услышавшая этот рев даже сквозь пелену сна, снова тихонько и жалобно всхлипнула. Этот звук словно подстегнул обдолбанного мужика - тот нереально шустро и координированно обогнул кровать и почти дотянулся до маленького женского тельца. Почти.

Короткий треск, смазанное движение затянутой в черное руки, - и верзила упал навзничь. Коротко хрюкнул, дернулся и затих, погребая под собой парня в черном и его чемоданчик…

… - В-высокие звезды! Что здесь… произошло? - момма от удивления почти полностью утратила всю свою громогласность. Она стояла на пороге и расширенными донельзя глазами смотрела на… на мирно спящую Дайну, на спокойно сидящего у ее кровати дока и на… огромное мужское тело, аккуратно сложенное под стенкой. Тело выглядело отчетливо мертвым.

- Я убил человека. Он попытался причинить вред моей пациентке. Я его убил. Увы, возможностей для переговоров не было. Настоятельно рекомендую вам вызвать охрану сектора. Я сдамся добровольно. Наша прежняя договоренность, если вы связались с моим контактом - остается в силе, - в продолжении всей этой речи док Джеб натыкал что-то еще в своем датападе и протянул его момме.  - Вот, здесь список того, что должно быть сделано для ее выздоровления. Передайте его моему контакту, он позаботится обо всем остальном. И поторопитесь с вызовом хаттских ребят. Чем раньше они придут за мной и за ним - тем меньше здесь потом будет вонять.

Момма… момма Боттах заслушала все это, широко открыв рот и не издавая ни звука. На лице ее, ухоженном, красивом и ярко-синем было написано безграничное, бесконечное удивление. Минута шла за минутой, странная пауза, образовавшаяся после последних отзвучавших слов, все длилась и длилась. Так долго, что док Джеб был вынужден подойти к замершей женщине и легонько постучать ее по плечу. Та посмотрела на него, хлопнула глазами и… оглушительно, трубно расхохоталась!

- Т-ты! Н-ну ты даешь… ну ты даешь! “Сам сдамся”... “Человека убил”... м-мать моя синяя, вот где? где тебя, такого… такого идиота благородного сделали...а-а-а?! Не могууу! - дородная момма с удивительной для такой комплекции легкостью присела на корточки и начала ритмично хлопать себя ладонями по коленям. Ни на секунду не переставая хохотать. Док озадаченно посмотрел на нее, потом тревожно - на пациентку. Но той, похоже, смех нравился больше рева: девушка мирно спала.

- Госпожа Боттах, вы в порядке? Я могу уколоть вам успокоительное, если нужно…

Момма подняла на своего потенциального “успокоителя” залитое слезами и потекшей косметикой лицо и расхохоталась еще пуще…

… - Масса Джеб, я бесконечно признательна вам за все, - ничто во всем облике моммы теперь не указывало на то, что двадцать минут тому назад она напоминала ярко-синюю раттатаки в полной боевой раскраске: сейчас все было просто идеально - одежда, макияж, головная повязка, бархатистая на вид синяя кожа. Только нет-нет да и дергающиеся в подавляемой улыбке уголки губ выдавали, что веселье еще не кончилось, и что дай ей волю и возможности - почтенная момма продолжит истерически и неостановимо ржать.  - И в знак моей признательности я бы хотела, чтобы этот и все последующие ваши визиты в этом году были за счет заведения. Вы же не откажетесь от такого скромного подношения?

Док Джеб как-то беспомощно посмотрел на синюю провокаторшу, которая… которая… страшная женщина, вот что! Помял в руках обтрепанный край своего свитера и перевел взгляд на Флоуни, золотистым истуканом стоявшую рядом все то время, пока момма пела ему дифирамбы. Слишком долгое, как по нем, время. Та тотчас же расплылась в самой сладчайшей из имевшихся в ее арсенале улыбок. Док начал было робко улыбаться ей в ответ и…
… и вдруг замер, застыл, словно замерз. Губы его медленно вернулись в прежнее невыразительное положение, а глаза опустились долу.
- Прошу простить меня, уважаемая момма Боттах, но я вынужден отказаться от такого невероятно щедрого подарка. Не потому, что вы не угодили мне, нет. Напротив, я был бы счастливейшим из мужчин, имей я возможность его принять. Но… неотложные дела вскоре, точнее сразу, как Дайна поправится, потребуют моего длительного присутствия на Татуине. Так что увы мне, увы. Но я надеюсь, что не оскорбил вас отказом, правда?  - док смотрел куда угодно: на синие щеки моммы, на пол, на свои руки, - только не на Флоуни. Та словно в один единственный миг взяла и исчезла для него. Игнорируемая же красавица несколько недоуменно и откровенно обрадованно переводила взгляд с внезапно миновавшего ее постель противного клиента на момму и обратно. Глаза ее блестели из-под длинных ресниц словно два коруска.

- Что ж… я понимаю ваши трудности, масса и искренне сожалею, что мы с вами долго не увидимся. А пока - просто знайте, что вам здесь всегда рады. И если вам или вашим друзьям понадобится помощь... то им достаточно просто назвать ваше имя в этих стенах. Я постараюсь помочь чем смогу, - все переглядывания не ускользнули от бдительного ока моммы, и, судя по прикушенной губе, некие выводы она сделала...

Отредактировано Maylory Reinhardt (2018-04-21 19:45:33)

+6

6

"Да, без него она о нем совсем не говорила. В свою очередь отец никогда не пытался связаться с нами, перебросить мост через миллионы километров.

Однажды он сказал мне:

- Твоя мать обращается со мной так, словно меня нет - словно я невидимка.

Я сам это заметил. Она глядела мимо него, на его руки, щеки, только не в глаза. А если смотрела в глаза, то будто сквозь пленку, как зверь, который засыпает. Она говорила "да" там, где надо, улыбалась - все с опозданием на полсекунды.

- Словно я для нее не существую, - сказал отец.

А на следующий день она опять была с нами, и он для нее существовал, они брали друг друга за руку и шли гулять вокруг дома или отправлялись на верховую прогулку, и мамины волосы развевались, как у девочки; она выключала все механизмы на кухне и сама пекла ему удивительные пирожные, торты и печенья, жадно смотрела ему в глаза, улыбалась своей настоящей улыбкой. А к концу такого дня, когда он для нее существовал, она непременно плакала. И отец стоял растерянно, глядя вокруг, точно в поисках ответа, но никогда его не находил...

...Несколько часов спустя я завел разговор с мамой, мне хотелось кое-что выяснить.

- Отец говорит, ты иногда ведешь себя так, словно не видишь и не слышишь его, - сказал я.

Она все мне объяснила.

- Десять лет назад, когда он впервые улетел в космос, я сказала себе: "Он мертв. Или все равно что мертв. Думай о нем, как о мертвом". И когда он три или четыре раза в год возвращается домой, то это и не он вовсе, а просто приятное воспоминание или сон. Если воспоминание или сон прекратится, это совсем не так больно. Поэтому большую часть времени я думаю о нем, как о мертвом...

- Но ведь бывает...

- Бывает, что я ничего не могу с собой поделать. Я пеку пироги и обращаюсь с ним, как с живым, и мне больно. Нет, лучше считать, что он ушел десять лет назад и я никогда его не увижу. Тогда не так больно.

- Он разве тебе не сказал, что в следующий раз останется насовсем?

Она медленно покачала головой:

- Нет, он умер. Я в этом уверена."

(с) Рей Бредбери, "Космонавт".

+3

7

+3

8

Рассказ про Пепе, клоуна

Однажды, в ветреный октябрьский день, труппа испанского цирка погрузилась на пароход, отправлявшийся из Барселоны на Канарские острова — показать там свое искусство, фокусы, яркие костюмы и дрессированных зверей. Все цирковые актеры были в самом веселом расположении духа, кроме Пепе, клоуна, который вот уже целых четыре дня оставался хмурым и молчаливым, словно старый беззубый тюлень. Никто из пассажиров (кроме циркачей, на борту было еще человек сорок) не смог бы угадать в этом низеньком сварливом старикашке профессионального весельчака.

Несмотря на сильный западный ветер, рейс проходил вполне благополучно, и для плохого настроения у Пепе не было, собственно говоря, никаких причин. Но Пепе часто бывал дурно настроен — везде, кроме как на арене. Тот, кому постоянно приходится думать, как рассмешить других, сам разучается смеяться, потому что вглядывается во всё слишком пристально. Уголки губ клоуна все четыре дня были опущены вниз.

На пятый день ветер переменился, небо вдруг потемнело и с каждой минутой темнело все больше и больше. Море становилось бурным, приближался шторм, бортовая качка усиливалась. Корабль то вздымался на гребень волны, то словно проваливался в пропасть, вновь вздымался, ложился набок и вдруг, потеряв управление, сдался на волю ветра и волн.

Клоуну Пепе стало душно в каюте, и он вышел на палубу. Вымокший с головы до ног, он уже добрался до рулевой рубки, цепляясь за деревянные перила трапа, как вдруг из рупора раздался крик вахтенного:

— Капитан, руль вышел из строя!

В голосе вахтенного звучало такое отчаяние, что и без того озябшего Пепе пробрала холодная дрожь. Пока он соображал, остаться ли ему здесь, или вернуться назад, рядом с ним вдруг появился капитан — он тоже пробирался в рубку, держась за перила.

— А ну, марш в рубку! — заорал он в бешенстве. — Не хватало еще, чтобы кто-нибудь свалился за борт! — И он втолкнул старого клоуна в рубку.

Пепе сразу обдало теплом, он услышал, как за ним, щелкнув, захлопнулась дверь, и вдруг вверх тормашками полетел в угол — корабль резко накренился на левый борт.

Капитан и штурман стояли к нему спиной, широко расставив ноги, и не обращали на него никакого внимания.

Пепе же наблюдал за ними очень внимательно. Он увидел, как капитан подошел к рулевому колесу и хотел было повернуть его, но вдруг отскочил и, ухватившись за задвижку иллюминатора, в ужасе уставился на руль: руль поворачивался так же легко, как колесо прялки.

— Сломан рулевой механизм! — крикнул штурман капитану, хотя тому это было и так совершенно ясно.

Капитан удрученно, медленно кивнул и сказал тихо, но так отчетливо, что Пепе смог прочесть по его губам:

— Мы ничего не можем поделать, штурман. Ничего!

Штурман, держась рукой за секстант, крикнул что-то в ответ, что — Пепе не совсем понял. Он расслышал только:

— Пассажиры… паника… успокоить…

В этот момент, впервые за все последние дни, уголки губ клоуна поднялись вверх. Он кое-как выпрямился и, повиснув на поручне, за который ему удалось уцепиться, крикнул опешившим морякам:

— Я даю представление!

— Что ещё за представление? — рявкнул капитан под грохот обрушившегося на корабль водяного вала.

— Я клоун, капитан! Сейчас я переоденусь!

Ловко перехватывая руками перекладины трапа, он стал спускаться на палубу, и, когда дверь за ним захлопнулась, капитан и штурман переглянулись.

— Он маленько того, капитан!

— Что? Кричите громче!

— Я говорю — этот уже спятил! Теперь остаётся только один способ поддерживать порядок — револьвер!

— Нет!

Так же медленно, как он перед тем кивнул, капитан покачал головой. И сделал знак штурману следовать за ним.

С трудом выбравшись из рубки, они спустились в каюту капитана. Здесь капитан сказал:

— С кораблем без руля, да еще во время шторма, ничего не сделаешь. Остается только поручить его провидению вместе с командой и пассажирами.

— Если пассажиры впадут в панику, капитан, тут и провидение не спасет!

— Знаю, штурман. Потому-то и надо сделать попытку с этим клоуном. А вдруг ему удастся отвлечь людей!

— Это безумие, капитан! — Штурман продолжал кричать во все горло, хотя теперь, в запертой каюте, в этом не было никакой необходимости. — Во всей истории мореплавания панику побеждали только с помощью револьвера!

— Пока еще никакой паники нет, штурман, — спокойно возразил капитан. — Пока я принимаю предложение клоуна. Если клоун нам не поможет, револьвер всегда остается у нас в запасе. Позаботьтесь о том, чтобы пассажиры перешли в салон! Все до одного! И прикажите, чтобы машины продолжали работать. Пускай все думают, будто корабль идет по курсу.

Штурман хотел было что-то возразить, но капитан резко отвернулся. И, пробормотав: «Слушаюсь!» — штурман покинул каюту.

Приказ капитана был выполнен, несмотря на сопротивление некоторых пассажиров. Страдавшим морской болезнью вручили бумажные пакеты. Лишь немногим тяжелобольным разрешено было остаться в каютах.

В салоне зажгли все лампы, и пассажиры заняли места — кто на стульях, привинченных к полу, кто прямо на ковре, прислонившись спиной к стене. Затем в салон вошел капитан и громко объявил, что на корабле все в порядке. Придется уж как-нибудь перетерпеть шторм. С этим ничего не поделаешь! А потому решено устроить для пассажиров представление, чтобы они могли отвлечься и развлечься.

Капитан собирался было добавить еще что-то, но вдруг дверь салона за его спиной распахнулась, кто-то в пестром, подкатившись кубарем ему под ноги, обхватил руками его колени и, приподнявшись с пола, уставился, широко улыбаясь, ему в лицо. Это был Пепе, размалеванный, как и положено клоуну, в широченных штанах, развевающемся балахоне и огромных белых перчатках.

Все это произошло так неожиданно для пассажиров и даже для труппы цирка, что, заглушая рев стихии и шум машин, в салоне раздался взрыв хохота.

Когда же Пепе пощекотал своим огромным белым пальцем капитана под подбородком, а затем вдруг перекувырнулся назад через голову, все находившиеся в салоне окончательно развеселились, приободрились и стали следить за представлением с вниманием и интересом. Даже толчки, которыми пассажиры то и дело нечаянно награждали друг друга, показались им вдруг смешными.

Когда Пепе, вновь подкатившись кубарем к капитану, стал, цепляясь за него, выпрямляться и вдруг шлепнул его со всего размаху по карману кителя, так как корабль накренился набок, капитан тихо сказал:

— Продолжайте! Отвлеките их хоть на время! А я с командой займусь пока кораблем. Помогите нам!

Пепе повис у него на шее и шепнул ему на ухо:

— Сделаю все, что могу!

И тут он снова плюхнулся на ковер и попытался встать на голову, но безуспешно — салон качало из стороны в сторону.

Капитан тем временем незаметно выскользнул в коридор.

Два часа подряд не сходила улыбка с ярко-красных губ Пепе, намалеванных на набеленном лице, два часа подряд потешал он публику, как никогда раньше. Он кувыркался, прыгал, шатался, шлепался, катился кубарем, и его трюки в качающемся салоне увлекали зрителей мастерством и находчивостью. Актеры цирковой труппы, видавшие его на арене множество раз, смеялись и хлопали вместе со всеми, будто смотрели его номер впервые.

— Так он еще ни разу не работал на манеже! — воскликнул Рамон, дрессировщик, а директор, музыкальный эксцентрик, эквилибрист и акробат подтвердили, что Пепе еще никогда не выступал с таким блеском.

Лучший свой номер — виртуозную игру на крошечной скрипочке, чуть побольше ладони, — Пепе оставил напоследок. Скрипочку он заранее спрятал в люстру, свисавшую с потолка салона.

Теперь, когда у него после двухчасового веселого кувыркания кружилась голова и пёстрый клоунский костюм прилип к мокрой от пота спине, теперь, когда у него уже не хватало дыхания, а все тело было в синяках, он решил продемонстрировать свой коронный номер со скрипкой.

Однако он не успел еще достать скрипку, как в салон опять вошел капитан. Он был явно удивлён, что пассажиры так беззаботно веселятся.

Когда Пепе, под восхищенные крики зрителей, вновь бросился на шею этому высокому широкоплечему человеку, капитан сказал ему так тихо, что никто больше его не услышал:

— В трюме вода. Матросы откачивают ее насосом. Не знаю, сколько мы еще продержимся. А вы сколько продержитесь?

Измученного и обессилевшего Пепе эта весть поразила больше, чем ожидал капитан.

— Не знаю, сколько я еще продержусь, капитан, — пробормотал Пепе, и уголки его ярко-красных губ опустились вниз.

Клоунская маска Пепе четко отразила его усталость и отчаяние. Зрители, до этой минуты веселившиеся вовсю, вдруг испугались. Пепе без слов сообщил пассажирам дурное известие.

Однако, заметив, что зрителям передалось его потрясение, он сразу нашел выход. На лице его в ту же секунду появилась плаксивая, обиженная гримаса. Уцепившись одной рукой за шею капитана и повиснув на ней, как обезьяна, он громко заревел, обращаясь к публике:

— Он меня не лю-ю-бит!

И, оторвавшись от капитана, он исполнил номер со всхлипами, который обычно проходил с не меньшим успехом, чем его коронный номер со скрипочкой. Исполняя его, он все снова запевал песенку о покинутой невесте моряка, но так ни разу и не допел ее до конца из-за душивших его рыданий и всхлипываний.

Даже сейчас, когда корабль швыряло то вверх и вниз, то из стороны в сторону, здесь, в поднимающемся и накреняющемся салоне, «покинутая невеста моряка» имела полный успех. Пассажиры хохотали до слез.

Никто не замечал, что слёзы, медленно катившиеся по щекам клоуна, — это слезы усталости и отчаяния. Слезы бедной, покинутой невесты, так потешавшие публику, были солоны и горячи, как бывают только настоящие слезы. Силы Пепе были на исходе.

Но старый клоун обладал удивительной выдержкой и хорошо знал зрителей. Он знал, что после раскатов смеха надо дать для разрядки номер с лёгкой улыбкой, что-нибудь задушевное, милое, успокаивающее. На такой номер Пепе был еще способен. Он подпрыгнул, вытащил из люстры свою скрипочку и извлёк из нее несколько высоких звуков — самое начало мелодии. Словно маленькие голуби затрепетали на ветру.

И вот он снова овладел публикой. Почти на целый час приковал он ее внимание к своей крошечной скрипке.

А за этот час — пока клоун играл на скрипке, то певуче и нежно, то бурно и страстно, пока половина экипажа, тяжело дыша, откачивала воду насосом — решилась судьба корабля: шторм постепенно начал стихать, а с острова Тенерифа подошел катер спасательной службы, услышавший сигнал бедствия, переданный судовым телеграфом. Хотя море продолжало бушевать, катеру удалось пришвартоваться к правому борту корабля.

Пепе как раз дошел до самой вершины своего виртуозного номера, когда в салоне вновь появился капитан. Он хотел, видно, сделать какое-то сообщение, но, увидев, как зрители поглощены представлением и с каким вниманием слушают они клоуна, извлекающего неистовые звуки из крошечной скрипочки, остановился в дверях. Штурман, держа руку на кобуре револьвера, протиснулся было в салон вслед за капитаном, но тот оттеснил его плечом назад в коридор.

Только когда Пепе, закончив концерт звучным аккордом, поклонился публике, а пассажиры захлопали и закричали «браво!», капитан подошел к клоуну и сказал ему на ухо:

— Подошел спасательный катер!

Уголки губ Пепе поднялись вверх, ярко накрашенный рот растянулся чуть ли не до ушей… и вдруг руки его повисли как плети, скрипочка и смычок полетели на ковер, и он, потеряв сознание, рухнул на пол у ног капитана. Большой красный рот на белом лице клоуна всё ещё продолжал улыбаться.

Только теперь пассажиры заволновались. Одни закричали, другие старались подняться на ноги. Штурман с решительным видом вошел в салон, чтобы в случае надобности навести порядок с помощью строжайших мер. Но капитан заявил ему, что теперь уже нет никаких оснований для паники. Шторм стихает, спасательный катер пришвартовался.

Спокойно, почти весело, капитан обратился к пассажирам:

— Оставайтесь все на своих местах! Нашего друга Пепе сразила добрая весть!

Он поднял на руки потерявшего сознание клоуна и передал его двум матросам и продолжал:

— Наш корабль, уважаемые дамы и господа, не может при таком сильном волнении войти в гавань. Поэтому с Тенерифа прибыл катер, который всех вас переправит на берег. Прошу пассажиров от первой до пятнадцатой каюты приготовиться к первому рейсу.

Без особых волнений и приключений все пассажиры корабля, а затем и команда были доставлены на берег. На следующее утро — море было спокойно, а на небе светило солнце — буксир подтащил корабль, потерпевший аварию, в гавань. Там выяснилось, что какой-то тяжелый предмет, пригнанный волнами, — скорее всего большое бревно, — ударив в корму корабля, не только отколол лопасть гребного винта, но и перебил тяги руля.

Лишь в тот день, когда корабль был отбуксирован в гавань, пассажиры узнали, в какой опасности они находились. Они прочли об этом в той же самой газете, в которой было помещено объявление о вечернем цирковом представлении с участием знаменитого клоуна Пепе.

Нечего и говорить о том, что цирк в этот вечер был полон народу. Все пассажиры корабля, разумеется, тоже находились среди публики, приветствовавшей Пепе громкими аплодисментами и криками «браво!». И только теперь их охватил ужас, когда Пепе, размалёванный, как и положено клоуну, в широченных штанах, развевающемся балахоне и огромных белых перчатках, появился на арене и заиграл на крошечной скрипочке… Словно маленькие голуби затрепетали на ветру и полетели под купол цирка.

(с) Джеймс Крюс, "Мой прадедушка, герои и я"

+2

9

http://shepherdsvoice.com.ph/blog/wp-content/uploads/2014/07/cemetery-of-dreams.jpg


And what can I tell you my brother, my killer
What can I possibly say?
I guess that I miss you, I guess I forgive you
I'm glad you stood in my way. ©

Это очень странное место.

Среди шумных секторов верхних ярусов Корусанта этот клочок площади выделяется прежде всего своей тишиной. Совершенной, абсолютной, нерушимой. Длинные ряды белых табличек, разделенных между собой густой лилово-зеленой аккуратно подстриженной травой, уходят далеко-далеко за горизонт. Деревья с крупными розовыми цветами неслышно роняют лепестки и целые цветы прямо на белизну и зелень.

И никого вокруг.

Мужчина в чистой, но потрепанной, такой непривычно скромной для роскоши и дорогого глянца верхних уровней одежде безмолвно стоит у белой таблички. У двух белых табличек, которые чья-то рука придвинула друг к другу тесно-тесно, близко-близко. Трава у одной из них коротка. Так коротка, словно ее только недавно уложили поверх земли. Мужчина стоит, а над табличками короткой зарницей то вспыхивают, то гаснут два практически неотличимых друг от друга лица…

… - Смотри, Дай! Смотри-и-и! Мне это вот Гант дал!  - их двое в этой светлой, без единого темного пятнышка комнате. Нет, не так. Они сами и есть - темные пятна. Две вороных кудрявых головы склоненные друг к дружке. Одинаковые профили, одинаковые синие-синие глаза. И выражение на пухлых мордашках одно на двоих. Так, словно один отражается в другом.

- Ух ты! Какая штючка-дрючка! - нет, разница между мальчишками все-таки есть. Одежда. Кто-то надел на обладателя “штючки” очень дорогой, очень чистенький и очень формальный костюмчик. Ни единой складочки, все застегнуто и затянуто так, что кажется, наклонись сорванец чуть пониже - и гладкая ткань треснет, как разбитое стекло. Его близнец же одет… как-то. Мятая рубашечка с пятнами неизвестного происхождения, короткие штанишки с пузырями на коленках, разноцветные носки из разных пар. Но эти двое сейчас меньше всего озабочены разницей в своем внешнем виде. “Штючка” - маленькая раскладная и, судя по всему, подвижная моделька спидера - вот то, что поглощает все их внимание в эти минуты.

- А-а-а, крылья! Они откидываются… как настоящие! Вжижижихх! - обладатель “штючки” и костюмчика подскакивает и начинает кружить по комнате, изображая полет. Синие-синие глаза сияют словно фликер-лампы. Его близнец смотрит на брата, и тянет к нему руку:
- Отдай мне! Джеб, отдай!

На мгновение на личике того, кого назвали Джебом, отражается нешуточная внутренняя борьба: он вроде бы и не прочь поделиться, но что-то не дает ему просто так протянуть руку со спидером. Что-то пугающее, что-то такое, чему он толком и названия не знает.

“Слабость проявишь ты, Джебедайя, а накажу я его. И накажу примерно. Не будь слабым, не будь глупым, не отдавай никому того, что твое и только твое. Ты хорошо запомнил последствия? Ты понимаешь, что будет, если ты ослушаешься меня, верно?” 

Мальчик в костюмчике как-то разом сникает и прижимает к себе злосчастную модельку. Его близнец тут же распрямляется, подобно спущенной пружине, и в один прыжок оказывается рядом с братом.

Удар у мальчика, которого назвали Даем, не по-детски страшный. От него голова его брата запрокидывается назад, и из носа на дорогой костюмчик, на белый пластик модели тут же начинает капать кровь. Алая-алая.

- Ты… ненавижу тебя! Ненавижу! Ты всегда берешь себе все… все лучшее! Имя, маму,  одежку… вот “штючку”... Все… даже лицо! Ты взял у меня мое лицо! Отдай! Отдай! Отд-а-а-ай!

Мальчик, которого брат только что звал Джебом, медленно-медленно опускается на колени. И из его зажмуренных глаз капают, мешаясь с кровью, продолжающей течь из носа, крупные  прозрачные слезы…

…  - А она миленькая. И, я смотрю, тебе нра-а-авится, - они стоят друг напротив друга. Такие одинаковые, такие разные. Одинаковые формальные костюмы, отглаженные и выправленные до звона, до хруста. Одинаковые позы: прямые спины, упрямо вздернутые подбородки. А вот прически - прически у них сейчас совершенно разные. Волна смоляных кудрей, забранная в жесткие тиски глянцевого фиксатора, и простой, без изысков, армейский “ежик”. И глаза - они больше не отражения друг друга. В одних плещется усталость, в других - что-то до боли похожее на безумие. - Ты же не против, если я возьму ее у тебя? Поиграть? Отдай, а, Джеб? Ты же так меня любишь, мерзкая тварь с - моим! - моим лицом. Правда любишь?

- Правда, Дай. Правда. Бери, все, что хочешь. И ее бери, - не так она мне и нужна. Бери, я себе еще найду, - парень с армейской стрижкой разворачивается на каблуках и, небрежно махнув рукой - не то прощание, не то отмашка, - идет в шум и сияние разряженной великосветской толпы. Брат его остается стоять, и безумие на его  красивом - одинаковом - лице проявляется все отчетливее. На лице же ушедшего, идущего сейчас к бару, сияет широченная, совершенно мертвая улыбка…

… Двое стоят у огромного панорамного окна, из которого открывался ранее совершенно завораживающий вид. Он завораживает и сейчас, вот только ни разу не красотой. Черные столбы дыма, яркие вспышки взрывов и отражающих щитов. Проломы и провалы, обнажающие самое нутро планеты-города. Те места, которые благодаря этому впервые за долгие века наконец-то увидели свет солнца. Вот только вместо радости он принес с собой смерть.

Парень в потрепанном комбинезоне военного медика стоит, вцепившись пальцами в гладкость транспаристила. Лицо его искажено яростью и мукой, он весь - словно остановленный, замороженный чьей-то злой волей порыв. Они - там - умирают. Он - здесь - только и может, что смотреть. Приказ отца однозначен и иных трактовок не допускает. И все, что остается парню по имени Джеб - стоять и смотреть, стоять и смотреть…

Стоящий плечо в плечо с ним парень в униформе сенатского сотрудника  - полная противоположность своего близнеца - сейчас совершенно спокоен. Он обозревает происходящее, словно смотрит интереснейший, невероятный в своих спецэффектах голофильм. Легкая улыбка блуждает на его красивых губах. Похоже, что происходящее доставляет этому близнецу - а близнецу ли? - изрядное удовольствие. Он наклоняется к замершему в скорбной ярости брату и ласково-ласково шепчет тому на ухо:
- Смотри, Джеб… Смотр-и-и-... Смешные! Эти маленькие горящие фигурки в отдалении - они такие сме-ш-ны-е. И ты смешной. Я так надеюсь, что ты сдохнешь как они, мой милый братец. И тогда я останусь один. Наконец-то все-все на свете будет моим. Только моим…

Мужчина в потрепанной одежде медленно, как-то судорожно опускается на одно колено рядом с двумя белыми камнями. Протягивает руку, осторожно укладывая что-то на лилово-зеленый “ежик” травы. И поднимается, тяжело, дергано, рвано. Зеленые глаза его смотрят куда-то вдаль, туда, где белые ряды обелисков исчезают за горизонтом. Губы шевелятся еле заметно, но если бы тут кто-то был, если бы он дал себе труд присмотреться, то мог бы прочесть в этих движениях простые слова:
“Забирай. Теперь все-все в мире - твое, Дай. Навсегда...”

Сумерки неспешно опускаются на белые камни, на лиловую сейчас траву. На лежащую у двух белых камней маленькую потрепанную модельку спидера с отломанным откидным крылом...

https://pa1.narvii.com/6390/1b3d4a05628f0d22f6b9aeee29ed5622a97a2f59_hq.gif

Отредактировано Maylory Reinhardt (2018-05-14 00:21:39)

+5

10

о чем речь-то?

The sun'll come out
Tomorrow
Bet your bottom dollar
That tomorrow
There'll be sun!
Just thinkin' about
Tomorrow
Clears away the cobwebs,
And the sorrow
'til there's none!
When I'm stuck with a day,
That's grey,
And lonely
I just stick out my chin
And grin,
And say
Oh!
The sun'll come out
Tomorrow
So ya gotta hang on
'til tomorrow
Come what may
Tomorrow! Tomorrow!
I love ya Tomorrow!
You're always
A day
Away!
When I'm stuck with a day,
That's grey,
And lonely
I just stick out my chin
And grin,
And say
Oh!
The sun'll come out
Tomorrow
So ya gotta hang on
'til tomorrow
Come what may
Tomorrow! Tomorrow!
I love ya Tomorrow!
You're always
A day
Away!
Tomorrow! Tomorrow!
I love ya Tomorrow!
You're always
A day
Away!

+2

11

И наше радио продолжает работу:

про что поем сегодня?

Tether your soul to me
I will never let go completely.
One day your hands will be
Strong enough to hold me.

I might not be there for all your battles,
But you'll win them eventually.
I pray that I'm giving you all that matters,
So one day you'll say to me,

"I love my life.
I am powerful, I am beautiful, I am free.
I love my life.
I am wonderful, I am magical, I am me.
I love my life."

I am not my mistakes,
And God knows, I've made a few.
I started to question the angels,
And the answer they gave was you.

I cannot promise there won't be sadness.
I wish I could take it from you.
But you'll find the courage to face the madness,
And sing it because it's true.

I love my life.
I am powerful, I am beautiful, I am free.
I love my life.
I am wonderful, I am magical, I am me.
I love my life.

Find the others with hearts like yours.
Run far, run free. I'm with you.

I love my life.
I am powerful, I am beautiful, I am free.
I love my life.
I am wonderful, I am magical, I am me.

I love my life.
I am powerful, I am beautiful, I am free.
I love my life.
I am wonderful, I am magical, I am me.
I love my life.

And finally I'm where I wanna be.

+2

12

http://www.justpushstart.com/wp-content/uploads/2013/11/potential-star-wars-game.jpg

3643 ДБЯ, Ядро, Корусант

- …  не киборга,  -  изображения голокомм не давал, вся связь шла в голосовом режиме. И в звуки резкого, скрежещущего голоса с заднего плана вплетались крики, стоны, какие-то цокающие и шлепающие шумы. Искажая слова, делая их плохо различимыми. Но разумный на этом конце голосвязи к общению явно не стремился: он весьма небрежно дослушал сообщение, после чего безмолвно отключился, передав на комм собеседника сигнал занятости.
- Ну, киборга так киборга. Ваш заказ, ваши деньги. Поди пойми, правда, на кой хер тебе киборг, Крей. Но это вот - точно не моя печаль.

Суллустанец, одетый в весьма приличный и довольно дорогой визитный костюм, неспешно двинулся по направлению к сияющему радужным светом зданию дорогой корпоративной клиники. Уж если где и можно найти подходящего киборга, то только там. Единственная беда с этим заказом была в том, что почти все местные посетители и пациенты были денежными и приметными. И их скоро хватятся, случись с ними что. Так что нужно было затаиться и поискать кого позатрапезнее...

Некоторые вещи в Галактике вечны, неизбывны и неизменны. Например - закон подлости. По которому, если что-то ломается, то это всегда что-то самое критичное, нужное и важное. И ломается оно ровно в тот момент, когда необходимо сильнее всего. Более того, к самому закону подлости прилагалось его расширение, гласящее: “Когда дела идут хуже некуда, в самом ближайшем будущем они пойдут еще хуже. Если вам кажется, что ситуация улучшается, значит, вы чего-то не заметили.”

Именно об этом думал капитан Рейнхардт, стоя на одной ноге с молотком в руке и полным ртом мелких гвоздей посреди коридора жилого отсека своего корабля. Сервомотор в голеностопе сдох как раз тогда, когда он приколачивал к деревянной опалубке - а как иначе вы прикажете монтировать дерево на супрасталь? - отвалившуюся дощечку. Тука на ней была ему особо дорога  - это была самая первая тука, которую он вообще нарисовал когда-то, почти пять лет тому назад. Кривенькая, косорылая, но очень оптимистичная. И он-таки приколотил ее на ее законное место, но, слезая с подставки, подвернул свою левую колоду-ногу. Тихий хруп тотчас же возвестил о том, что что-то пошло не так. Отсутствие сигналов из области левого голеностопного сустава навело на мысль, что сустав, похоже, все. И это, в свете всех иных событий в жизни Мэя было очень и очень плохими новостями.

- А я тебе говорил, что эти твои… излишества ни до чего хорошего не доведут, - металлические псевдопальцы ловко избавили рот Мэя от гвоздей, они же лишили его молотка. Глаза Каца мерцали сейчас глубокой синевой, что выдавало активную работу эмотивного блока. На упоминании “излишеств” фоновая тоска, к которой Мэй уже почти привык - она как боль, с ней живут, - дернулась в высокий пик, закручивая все внутри в тугой, ноющий узел.

“Я так хочу увидеть тебя снова. Хотя бы раз.”

- Мы, кажется, договорились с тобой, друг мой, что эта часть моей жизни не обсуждается? Не так ли? - голос капитана сейчас был беззаботно-веселым, полным добра и надежды на понимание со стороны собеседника. Но Кац даже фасетой не сверкнул в ответ, подставляя своему незадачливому органику твердое бескаровое плечо.
- Я про любовь к декору, вообще-то. А эта тема, насколько мне ПЗУ не изменяет, не числится в нашем с тобой реестре запрещенных к обсуждению. Или я что-то путаю?

Мэй фыркнул, не в силах бороться с тримантиумовыми аргументами своего напарника. Может быть тот и правда имел в виду нерациональное, по его мнению, увлечение своего органического напарника всякими украшающими быт финтифлюшками. А ехидный подтекст, что услышал в его словах Мэй, был всего лишь результирующей той самой тоски. В таком состоянии, как известно, - все песни лишь об этом.

- Декор - это важно, тебе ли не знать. Вот лучше… Вместо того, чтобы читать нотации, помоги мне дошкандыбать до медотсека, пожалуйста. И… свяжись с приемной доктора Келсо. Я как-то и без сканирования почти уверен, что его услуги мне понадобятся.

“Вопрос только в том, на какие деньги я влетел на сей раз.”

Скан утешительных новостей не принес. Впрочем, неутешительные новости были вполне ожидаемыми - хрупкие и сложные механизмы его ног, все сплошь экспериментальные образцы, имели свой запас прочности. Который, в отличие от такового у типовых моделей, был достаточно мал. И Мэй то и дело напоминал себе, что надо бы пройти плановую замену, надо бы подкопить средств, и вообще попробовать сменить все на стандарт, пусть тот и выглядит отвратительно, но всякий раз или забывал, или находились более важные статьи расходов. Или  просто что-то внутри него восставало против того, чтобы потерять еще часть себя. Хотя бы косметическую, пускай и иллюзорную похожесть на нормального человека.

Голеностоп был испорчен безвозвратно. Сдохший сервомотор потащил за собой сопредельные интегральные схемы и на последнем издыхании раскурочил приличный участок нервной сети. Не ощущать ногу, впрочем, было привычно - она не ощущалась так же, как тогда, когда отказывал софт. Глухое, бесчувственное ничто.

Милая девушка-ассистентка, ответившая на головызов, профессионально-доброжелательно улыбаясь, довольно быстро озвучила цифру приблизительной сметы. Услышав которую, внутренний хатт Мэя тотчас же хлопнулся в затяжной обморок. Но… обмирай не обмирай, а через пять дней Мэй должен был быть в состоянии выстоять пять-семь часов. На ногах. И нет, одной ногой - даже с подпоркой - обойтись там не получится. Сидячих же мест для обладателей того рода приглашений, которое было у него, на том мероприятии предусмотрено не было.

- А если я оформлю запись на… сегодня? У доктора Келсо найдется свободное время? - Мэй, внутренне нахмурившись, изучал состояние своего счета. Выходило так, что ему хватит на все. Но впритык. И после этого светило полугодичное питание белковыми концентратами. А то и чем похуже. Впрочем, к чему к чему, а к этому ему было не привыкать.

Светловолосая девушка-человек в зеленом халатике подарила ему еще одну визитно-ослепительную улыбку и заверила в том, что для такого постоянного кли… пациента у многоуважаемого доктора время обязательно найдется. Как раз тогда, когда пациенту то будет удобно. Дело оставалось за малым: зафиксировать раздолбанную конечность и максимально экономно добраться до нужного уровня. Как хорошо, что его прихватило именно здесь, на Корусанте!

До клиники Мэй дополз ни шатко, ни валко. Повышенный интерес, проявляемый прохожими к его персоне, он предпочел списать на общую импозантность своего внешнего вида. Нечасто, однако, на этих вот вылизанных и богатеньких уровнях можно встретить такого роскошно (нет) одетого молодого человека с таким стильным (нет) аксессуаром, как костыли! На операционный стол его водрузили очень и очень шустро, буквально с порога прихватив и затолкав на гравиносилки.

Операция шла без наркоза и гипносна - мертвое как бы не болит, а уж вид собственной разобранной и вскрытой конечности Мэя не смущал давно, - и доктор Келсо развлекал своего пациента рассказами о перспективах современного протезирования. Большая часть их походила на  рекламу, но кое-что интересное для себя Мэй все-таки вынес. Похоже, что ближайший год ему предстояло на выбор - или ударно поработать, если повезет с контрактами, или ломануть хаттский банк. С последним, само собой, были некоторые организационные сложности, так что Мэй ставил все-таки  на работу.

От предложенной и входившей в стоимость процедур ночи в клинике Мэйлори после некоторого размышления отказался. Ему что-то слабо верилось в то, что получится уснуть в этом царстве белизны и стерильности, более того, он неприкрыто опасался, что вся эта обстановка приведет к очередным рецидивам его кошмаров. Так что, подписав отказ от претензий к клинике, получив на ногу стильный фиксатор с мягкими зажимами и теплейшие пожелания скорейшего выздоровления, он вышел в мягкие корусантские сумерки.

Тихонько журчала вода в маленьких, выложенных разноцветными стеклышками фонтанчиках. Прохладный - искусственный, конечно, откуда тут быть настоящему? - ветерок шуршал листочками настоящих (!) кустов. Негромко переговаривались чинно гуляющие по бульвару разумные. Вокруг было так тихо и красиво, разливался от облаков на закатном небе такой нежный сумрачно-золотой свет, что тоска внутри зашевелилась с новой, утроенной силой.

“Я хотел бы посмотреть на это с тобой. Интересно, тебе такие, - все эти дурацкие, но красивые штуки, - понравились бы? Могли бы заставить тебя улыбнуться? Порадоваться?”

Денег на аэротакси, само собой, не было. Их вообще ни на что, кроме самого дешевого лифта на нижние уровни не было. Так что Мэй шел пешком, стараясь двигаться как можно размереннее и как можно больше своего веса перекинуть на заменившую костыли гравитросточку. Подарок от доброго доктора. Ноги не уставали, чему там было уставать-то? А вот руки… руки да, и это при том, что тренировками Мэй никогда не пренебрегал, страшась потерять то малое, что оставалось у него от собственных мышц.

Так что где-то на четверти пути до того самого лифта он вынужден был присесть на одну из муниципальных лавочек, тех, что были бесплатными для граждан. Что сказать охранникам правопорядка, буде те решат, что Мэй оскорбляет своей потрепанной персоной взгляды честной публики, он знал. Так что спокойно, хоть и неуклюже, сел на свободное местечко с видом на фонтанчик и сияющие неяркими огоньками голограммы птичек, прыгающих с ветки на ветку. Расслабил руки, положив их ладонями на колени и, прикрыв глаза, попытался выжать максимум из своего короткого отдыха. Острый резкий укол в шею застал разомлевшего Мэя врасплох…

https://i.imgur.com/oghAe0T.gif

“Хаттская отцемать… что со мной? Я сплю? Или… умер? Нет, точно не умер, у мертвого так башка трещать не может… тогда… что случилось?”

Глаза открываться не хотели категорически. В голове словно работал маршевый атмосферный двигатель, дюзы которого выводились прямиком в рот - так сухо и горячо там было. Язык распух и по ощущениям напоминал формой те клецки, которые мастерски готовил из белкового сублимата Кац. Пространственно же… кажется, Мэй лежал. На чем-то плоском и жестком, и это было… ой, как нехорошо это было, очень, очень нехорошо…

- Ну и нахер ты мне это вот приволок?! Я ж тебе чистым бэйсиком говорил - бери  кого угодно, кто похож на гражданина, лишь бы не киборга! А ты что притащил?!

- Завались, Крей. Ты б вынимал изо рта то, что ты там обычно держишь, когда по голо базаришь. А то слова через раз проходят. Вот не вынул, начавкал хатт пойми как -  получи то, что заказывал так, как заказывал. И деньги гони.

Голоса говорящих отдавались в скорбной мэевой голове глухим, болезненным гулом. Очень хотелось попросить обоих заткнуться хоть на пять минут, но было очевидно, что он сейчас несколько не в той позиции, чтобы что-то у кого-то просить или тем паче требовать.

- Запомни, сука, и всем там, за гранью, расскажи, кого встретишь -  с Креем так говорить нельзя,  -  сухой треск вылетающего бластерного заряда почти совпал с громким звуком падения чего-то тяжелого. И мягкого. Звук, который последовал за этим, Мэй ни с чем перепутать не мог: бластер возвращался в кобуру. Кажется, капитан Рейнхардт имел некоторые шансы еще пожить. Как долго и насколько безболезненно - это был иной вопрос.

- Эту киборговскую падаль - к остальным. Разберемся с вояками, придумаю, что с ним делать. Тело - туда, куда обычно. Чо стали, я вас спрашиваю? Исполнять! - скрежещущий голос Крея стремительно удалялся. Две пары чьих-то весьма не ласковых рук подняли Мэя с его плоского и горизонтального лежбища и понесли куда-то так, что ноги его - и целая, и заживающая, -  волоком тащились по металлическому настилу.

“Хорошо, что голову вверх подняли. Было бы очень тупо умереть от отека мозга. Вообще… умирать вот так, после всего -  тупо.”

Эти несвоевременные мысли отняли все его наличные силы. И мигом спустя Мэя поглотила темнота…

И снова из небытия его вывели голоса. Высокий, женский, истерично и с привизгом доказывал что-то кому-то. Два других, мужских, один пониже, второй повыше, кажется, спорили друг с другом. В быстрой их скомканной речи, наполненной звуками и  словечками, присущими обитателям средних уровней, то и дело мелькало про “киборг  - не киборг”.  Да и девушка… женщина, говорившая, похоже, с кем-то еще, помимо этих двоих, тоже через раз поминала киборгизацию.

- А я вам в сотый раз говорю - мы не киборги! Мы просто люди… нас… пытали, над нами издевались, нас похитили! И что теперь? Вы убьете нас просто так, по подозрению в том, что кто-то что-то нам им-план-тировал? Какая… жестокость, - в голосе девушки задрожали настоящие, неподдельные слезы. -  Да, тут есть киборг, по нему видно! Убейте его! Но мы-то тут при чем?

Мэю ценой неимоверных усилий удалось-таки открыть глаза. Чтобы обнаружить себя сидящим на замызганном металлическом полу у какой-то тоже металлической стены. И мимолетно порадоваться тому, что он именно что сидит, а не лежит. На этом, правда, радости заканчивались. Выход из комнаты преграждала толстенная металлическая дверь, у которой сейчас заходилась беззвучным отчаянным плачем худенькая девушка в такой же потрепанной, как и у Мэя, одежонке. Рядом с ней, набычившись и глядя друг на друга ранкорами стояли двое мужчин. Тоже не казавшихся венцами презентабельности.

- Хорошо… я открою дверь… вы же иначе просто взорвете ее. Отойдите! -  девушка прикрикнула на мужчин и, видимо, на кого-то, кто стоял за этой самой дверью. Нажала тонкими пальцами комбинацию на мигающем зелеными огоньками замке и отошла в сторону. Дверь с шипением поехала вбок, открывая глазам Мэя группу людей, запаянных с ног до головы в белые кортозисные доспехи. И, само собой, открывая Мэя их не самому доброжелательному взгляду.

“Спецура… интересно, что они тут забыли? Откуда в этой… норе… ситхи? И где вообще эта… нора?”

Стоять у Мэйлори выходило плоховато, поврежденную ногу вело и то и дело заклинивало. Но костылей или дружеской поддержки его текущий эскорт не предусматривал. Тычок прикладом в спину, второй тычок, посильнее, - хорошо, что он ничего толком не чувствует! - в поясницу. Указание направления движения и скорости. Сознание плыло, но краем глаза Мэй успел заметить, как схватили и скрутили тех троих, что были с ним, и что попытались удрать как только открылась дверь.

“Глупо. Теперь всех шлепнут. Меня за то, что киборг. Их - за сопротивление при аресте… Моя Республика меня по-прежнему любит. Всех нас любит. Залюбливает. До смерти.”

Улыбка вышла кривой, как и всегда, а на тотчас треснувшей губе моментально выступила кровь. Мэй слизнул ее и внутренне поморщился: железистый привкус был очень сильным, а сама кровь - густой. Кажется, что еще немного, и вояки сэкономят на энергоячейках. Он сам умрет, от отсутствия детокса и, как следствие, отравления. Похоже, что в этой комнатке с этими троими Мэй провел немного больше времени, чем думал.

До “расстрельной” стены, несмотря на все свои проблемы, Мэй дошаркал довольно шустро. Стал к ней, не дожидаясь тычков конвоя, прислонившись, прижавшись всем телом, и  закрыл глаза.

“Как же глупо.”
“Я так хотел… еще раз…”
"Хотя бы сказать..."
“Как же оно все…”

Отрицание происходящего и своей скорой смерти накрыло его высокой приливной волной. Похожей на те, что он когда-то давно видел в головидео про Манаан. Сожаление, тоска, печаль, желание иного конца -  все смешалось где-то глубоко-глубоко внутри.

“Не так и не сейчас.”
“А раз так - сыграем.”

Он еще не закончил свое самое важное дело. Не прожил самую нужную встречу. Его время еще не пришло. Страха не было, на его месте внезапно оказалась злость. В первую очередь - на себя. Ноздри раздулись, руки сами собой сжались в кулаки, а в голове прояснилось.

“Расклеился, как сопля под плазмометом. Стоишь, трепещешь словно девица на выданье, глазоньки закрыл, рученьки сложил, отходной гимн Республики по себе, любимому, запел. Соберись, тряпка! Смотреть тошно, - амеба амебой, а туда же, обещаний надавал на гумконвой, а выполнил - на полкаботажника. Тьху, погань…”

Разбуженный резким внутренним порывом мозг заработал четко и очень-очень быстро. Вариантов, которые могли бы отдалить неизбежную, казалось бы, кончину капитана Рейнхардта было не так уж и много. Силовое воздействие, по понятным причинам рассматривать не приходилось, хотя ближайший к Мэю солдатик стоял как-то расхлябанно. И, при некоторой доле везения, прихватить его бластер и приставить к его же голове было делом осуществимым. Но на полузажившей ноге и со всем тем, что сейчас творилось в его крови, далеко уйти было просто нереально. А оставшиеся вояки после такого вот демарша стрелять на поражение будут не раздумывая.

“Собственно… а чего они медлят сейчас? Почему протащили нас аж эти десять с чем-то метров коридора, почему не пустили в расход прямо там, в комнате? Похоже, что что-то их сдерживает. Что-то… или кто-то? Хм-м, а вот это может быть вполне рабочий вариант. Что ж… поиграем, господа военные. Мне есть что терять, но без хорошей ставки не бывает хорошей игры.”

Мэй отклеился от стены и спокойно посмотрел на расстрельную команду, как-то не очень уверенно переминавшуюся с ноги на ногу перед несчастными пленниками.

- Я хочу говорить с вашим начальством. У меня есть информация, которая может их заинтересовать, - вот что хорошего было в его новом лице - так это то, что блефовать с ним было одно удовольствие. Контролировать мимику не надо - ее просто нет. Остаются только модуляции голоса, но эти уроки Мэй не забыл. И сейчас его голос звучал уверенно, с интонациями того, кто волен приказывать. Спинной мозг пехотинцев, в который подчинение командному тону было накрепко вбито теми самыми прикладами, отреагировал раньше головного, и в стройных белых рядах началось брожение.

- Сышь… а может того… и правда лейтенанта позвать? Он чота говорил ткое, про инфу… это все ты, Кайбанн, глаза залупил и давай нудеть: “В распыл их, генерал Гарза приказала, я сам слышал…” Генерал-то далеко. А лейтенант… ой… вот он…

- Р-разговор-рчики в стр-рою! Что тут у нас происходит? - голос высоченного человека, очень тихо и незаметно возникшего словно из ниоткуда, - а человека ли? может ли человек ходить вот так? - упакованного как и все, кроме злосчастных “киборгов”, в белую броню, изрядно искажался шлемом. Но показался Мэю каким-то до жути знакомым. Эти рычащие звуки, это прикушенное “ч”... Да нет, быть того не может. Не с его, Мэя, везением, чтоб так вот было. - Что пр-роисходит, я вас спр-рашиваю, р-р-рядовой?!

- Никак нет, господин лейтенант! Не происходит! То есть… вот, расстреливаем образцы биологического оружия согласно приказанию вышестоящего офицера, господин лейтенант! - тот, кто предлагал позвать лейтенанта парой минут ранее, сейчас стоял перед ним, вытянувшись во фрунт. И в голосе его отчетливо слышался страх.

- То есть - р-расстреливаете?! Что значит - р-расстреливаете?! Я такого пр-риказа не отдавал! - великан щелкнул визором шлема, обнажая нечеловеческое, покрытое короткой коричневой шерсткой, лицо. Самыми выразительными деталями которого были выдающиеся клыки и огромные светло-зеленые глаза. Прямо сейчас сощуренные в выражении крайней ярости. - Р-рядовой, повтор-рите, каков был ваш непоср-редственный пр-риказ?

- Вывести образцы с места их дислокации. Конвоировать в относительно безопасное место, разместить, дождаться вышестоящего офицера. Т-то есть вас, сэр, - парнишка, который отчитывался перед грозным катаром, тоже открыл свой визор. И теперь все желающие могли видеть его заострившийся и побелевший  покрытый веснушками нос. Катар напротив него сощурился еще сильнее, сморщил лицо так, словно собирался чихнуть. Вот только вместо чиха из его рта вырывалось самое настоящее звериное рычание:

- И в каком месте моего пр-риказа вы, р-рядовые, нашли слово “р-расстр-релять”?! Так… кр-ретины гипер-рисполнительные, кр-ругом! Шагом - ар-рш! Тр-роих  цивилов - забр-рать с собой, поднять на повер-рхность, не тр-рогать ни в коем р-разе, взять идентификационные данные. Дождаться меня! А, этого, кибор-рга с инфор-рмацией - оставьте здесь. Я сам р-решу, что с ним делать. Пр-риступайте!

Мэй, несколько остолбеневший от этой экспрессии и напора, проводил взглядом своих невольных сотоварищей, которые на заплетающихся ногах еле-еле шли между пехотинцев, бессильные, похоже, поверить в то, что умрут не прямо сейчас. Более того, что могут вообще пережить это все без травм и боли.

- Имя, фамилия, р-род занятий? - катар немного сбавил громкость, но все равно оставался достаточно громогласным, чтобы немедленно привлечь к себе внимание. Мэй посмотрел в такое знакомое, хоть и изрядно заматеревшее лицо и, прокашлявшись, ответил:

- Мэйлори Льет, капитан грузо-пассажирского фрейтера.

“Узнал? Не узнал? Хатт бы тебя подрал, Дом, с твоей этой вечно невозмутимой будкой. Никогда по ней ничего лишнего прочесть нельзя.”

Катар-лейтенант жестом показал, что допрашиваемый может принять более вольное положение и, услышав имя, медленно прикрыл глаза третьим веком. Секунду спустя открыл их полностью и пристально посмотрел на Мэя. Так, словно пытался что-то ему сказать без слов.

- Мэйло-р-ри, говор-ришь… У меня когда-то был хор-роший др-руг с таким именем. Погиб пр-ри исполнении. Отличный был пар-рень, этот Мэйлор-ри. А имя р-редкое, кр-расивое, да. Что ж, капитан Льет… есть ли у вас какие-то доказательства того, что вы тот, за кого себя выдаете? И… у вас же высокий пр-роцент имплантации, если я не ошибаюсь?

Два скрещенных зеленых взгляда, безмолвный обмен информацией - и Мэй отвел глаза. Все, что нужно, он понял. Дом его узнал. Дом не может говорить прямо, похоже, что где-то в его белом кортозисе находится то, что ведет запись, если только не прямую трансляцию. Дом хочет его вытащить и предлагает подумать над тем, как помочь ему в этом нелегком деле. И Дом дает достаточно подсказок, чтобы Мэй сам себе помог.

- Мои… документы, как я полагаю, где-то здесь, - Мэй обвел рукой окружающее его серое пространство. В глазах от этого нехитрого жеста потемнело. Похоже, нужно было торопиться - шлепнуться в обморок и помереть - было так себе программой. - Но вы можете сделать запрос в ассоциацию перевозчиков, сличить мой генкод и список модификаций с их записями… а, да, вот! Есть документ!

Картинный хлопок по лбу, новая волна дурноты - и на условный свет из кармана его куртки появилась мятая до одури флимзипластовая пластинка. С голографическим портретом, на котором опознать Мэя было - раз плюнуть. С перечнем оказанных ему клиникой имплантации услуг. С датой. И с подписью под отказом от претензий в случае ухудшения его, Мэя, здоровья, буде он нарушит условия домашнего лечения. Мэй протянул ее лейтенанту, ощущая, что еще одно движение - и он все-таки ляжет. Чтобы не встать.

Дом бумажку принял, тщательно изучил ее, крутя то так, то эдак. После чего лицо его изрядно расслабилось. Он подошел к Мэю и, смерив того взглядом с высоты своих почти что семи футов, сообщил:
- Что ж, задер-ржанный. Я полагаю, что могу отпустить вас на тех же условиях, что и ваших, гхм, коллег по несчастью. Кор-русант не покидать до особого р-распор-ряжения, пр-ри вызове - отметиться в военной комендатур-ре. Вам все ясно? Если да, то шагом ар-рш на повер-рхность!

С этими словами Дом размашисто хлопнул приятеля по плечу, отправляя того в черноту нокдауна…

- Убер-рите камер-ры! Все записи  - изъять! Кто вообще позвал сюда жур-рналюг?! Пр-рекр-ратить съемку, живо! Р-рядовой Патчкисс, если не пр-рекр-ратят - пр-риказываю откр-рыть упр-редительный огонь! Это войсковая опер-рация, гр-ражданских здесь быть не должно!

Голос,  рокочущий, низкий, перекатывался где-то высоко-высоко над головой Мэя, напоминая не то гром, не то залпы войскового салюта над могилой. Смысл слов ускользал, таял, но Мэй отчаянно цеплялся за эти слова. Так, словно только они и его собственное желание  - одно, то самое, заветное - и отделяли его от смерти.

“Не здесь и не сейчас.”
“У меня есть зачем… быть.”

- Эй, пр-ринцесска, хор-рош выр-рубаться! Хор-рош, я сказал! Куда тебя везти-то? Наши дали добр-ро, говор-рят, что все р-равно ты тр-руп. Куда везти?

Мэй пытался что-то ответить, как-то указать на то, где искать Каца и их кораблик, на  котором есть все  нужное для того, чтобы он был, чтобы он смог все-таки увидеть ее еще раз. Но из растрескавшихся и таких непослушных сейчас губ выдохнулось одно-единственное слово:

- С-с-правка…

“Надеюсь… что… он… поймет…”

… ничего не болело. Не захлебывалось в истошном кровавом кашле, не выворачивалось наизнанку, не сжималось и не дергалось. Более того - Мэй чувствовал свою злосчастную ногу! Целиком и полностью! Но глаза он, тем не  менее, открывал очень и очень осторожно. Поштучно, можно сказать. Потому как откроешь ты их, а за надежным прикрытием век - какая-нибудь очередная клетка. Или яркая белизна какой-нибудь очередной живодерни. Или вообще что-то… нечто какое-то!

Но картинка за веками была до дрожи родной и привычной: голубоватый транспаристил крышки “саркофага” и приглушенный синий свет ламп на потолке его собственного медотсека на его собственном корабле. Облегчение было таким сильным, что у Мэя даже дыхание перехватило на пару секунд. Медитек - привычно, привычно! - шарившийся в его голове, ответил на это недовольным писком. Мол, нарушена дыхательная деятельность, не пора ли принять меры?

- О, мастер соизволили очнуться, - плоская мордочка Каца, исполненная тайного ехидства, всунулась под открывшуюся крышку чуда медтехники. Мэй проморгался, восстанавливая дыхание  и связь со внешним миром.
- И… сколько я… тут? Какое сейчас вообще число?! - он подскочил так резко, что едва не долбанулся своей многомудрой и многострадальной головой о край капсулы. Кац придержал своего излишне прыткого органика и скрипучим от избытка вредности голоском сообщил тому:
- Двадцать третье, спящий ты красавец. До твоего отбытия на день рождения твоей матушки осталось еще три часа. Ты вполне успеешь собраться. И нормально добраться. Да, я заказал тебе такси. Нет, отказа я не приму. Если тебя это как-то утешит, то спонсор этой роскоши не я, а тот здоровяк в доспехе, что приволок тебя сюда два дня тому назад. Он оставил некоторую сумму, сообщив, что это - репарационные выплаты тебе, как потерпевшему от процедурной ошибки. Как ты понимаешь, я не стал особо вдаваться в подробности. Более того - я был несколько занят починкой его наплечника. Который он сломал о нашу с тобой входную дверь. Так что дверь нам теперь нужна новая. В его оправдание могу лишь сказать, что он крайне спешил - ты был в отвратительном состоянии. Не потрудишься ли рассказать бедному старому Кацу, как и куда ты пропал на целых три дня?

“Пять дней… в сумме меня толком не было пять дней… дичь какая-то… выйти в клинику, специально потратиться на то, чтобы она была легальной и приличной, чтобы не оказаться случайно на каком-то разборочном столе в какой-то подворотне… и в итоге все-таки там оказаться! Н-да, что тут скажешь… ну, из плюсов - с Домом вот повидался…  хм-м… хм-м!”

- А скажи-ка мне, Кац, не оставлял ли наш гость еще чего-то? Ну, кроме кредитов не пойми от кого не пойми за что? Любая мелочь… хоть огрызок яблочный, хоть флимзипластовый лоскуток?

Кац, который тем временем помог своему напарнику выбраться из его “хрустального” ложа, сверкнул оранжевыми очами и с некоторой задержкой выдал-таки:
- Одеяло, мастер. Он принес тебя в нем. И не забрал его с собой, когда уходил. А еще - он что-то рисовал на твоей справке  из клиники. Я подумал, что человеку нечем занять ОЗУ, пытался предложить ему разнообразные активности, но был крайне вежливо послан. Заниматься тобой. Собственно, я против посыла возражений не имел.

Мэй, в продолжении этой исповеди ходивший, прыгавший, сгибавшийся и разгибавшийся, резко обернулся к напарнику, едва заслышав про рисунки на справке.
- Кац, а будь так добр, принеси, пожалуйста, эту вот флимзипластину в мою каюту? Если найдешь ее, конечно…

“..по всем документам ты снова мертв. Оставайся мертвым, друг. Так безопаснее. Кто-то из наших высших чинов охотится на выживших. Убивает их. Береги себя.” 

Черточки - с виду простенькие, дурацкие человечки из серии “палка, палка, огуречик”  - при определенном сложении бумаги превратились в эти вот слова. Их старый, еще госпитальных времен шифр. Придумала его Лим, она всегда была мастерицей на подобные штучки. Скомбинировала страсть Мэя к складыванию фигурок из бумаги и любовь Дома в состоянии задумчивости черкать ручкой на любых поверхностях. Добавила к этому свое увлечение литореями, и получилось то, что получилось. То, что принесло сейчас Мэю вот эти вот совершенно внезапные новости. Заставившие тоску внутри резко дернуться и заметаться в иррациональной панике. Лишь бы ничего не просочилось в средства массовой информации! Потому что иначе… все становилось очень и очень грустно. Да хреново все становилось! Тупо хреново.

“Надо… связаться. Как-то - осталось придумать как. Хотя бы рогатику написать, уже будет… что-то да будет. Блин, вот как оно все по-дурацки вышло, а? Ладно, попробую достучаться до Раднари по дороге. Ну, и если не выгорит, то тогда - уже после этого хаттового бала. Который я, тем не менее, пропустить не-мо-гу. Как оно все хре-но-во… А еще придется просить Ганта снова выправить мне документы… Хре-но-во...“

Отредактировано Maylory Reinhardt (2018-05-27 11:54:33)

+3

13

Утреннее радио продолжает работу:

О чем поем?

Hold my heart,
Touch my soul,
Just make sure you don't let go.
'Cause life is short,
Yes I know,
Let us never grow apart.
So pull me close in your arms,
Hold so tight let's catch the stars.
Cause we own the night,
We own the night.

They say you don't belong to me,
That my love is not what you need anymore.
I say what matters is what you believe,
No one can tell us how we feel tomorrow.

Please hold on,
Don't go home
trust my hand
I won't let go
My love is pure,
you said so
Let us never grow apart
So let's run out,
side by side.
Yes real fast,
don't change your mind.
Cause you are mine,
and I am yours.

They say you don't belong to me,
That my love is not what you need anymore.
I say what matters is what you believe,
No one can tell us how we feel tomorrow.

And I tell you all the time,
That you are my only one.
You call me, you call me and I'm home.
Oh I wish you can be mine,
That I need you by my side.
You call me, you call me, I'm your home.

They say you don't belong to me,
That my love is not what you need anymore.
But I say what matters is what you believe,
No one can tell us how we feel tomorrow.

They say you don't belong to me,
That my love is not what you need anymore.
But I say what matters is what you believe,
No one can tell us how we feel tomorrow. (с) Imany, "You don't belong to me"

+1

14

Не ходите, киборги, в Директиву 7 гулять. А уж если пошли - совесть и всякие экзистенциальные вопросы оставляйте дома:

и что имеем сказать по итогам?

There are so many things that I don't understand
There's a world within me that I cannot explain
Many rooms to explore, but the doors look the same
I am lost, I can't even remember my name

I've been, for sometime, looking for someone
I need to know now
Please tell me who I am

There are so many things that I don't understand
There's a world within me that I cannot explain
Many rooms to explore, but the doors look the same
(where are the locks to try the key?)
I am lost, I can't even remember my name
(and I wonder why)

I've been, for sometime, looking for someone
I need to know now
Please tell me who I am

+2

15

[nick]Master May[/nick][status]Jar-Jar?[/status][icon]http://i104.fastpic.ru/big/2018/0615/57/447c108a908b012964b60c4635d1b157.jpg[/icon][sign]Кто-то однажды сказал, есть только два способа прожить свою жизнь: жить, смотря вокруг и жить, видя мир вокруг. Чудеса в мире случаются очень редко, а может, всё вокруг нас является чудом...[/sign]

Хорошо быть волшебником! даже если магия чуточку черная =)

Отредактировано Maylory Reinhardt (2018-06-16 02:14:33)

+2

16

А сегодня - о наболевшем! (привет, майор...)

о чем речь, майор?

Ты планируешь жизнь наперед, не на день, не на два
В то, что мир на пороге войны - ты поверишь едва
Каждый верит в незыблемость мира, - но это обман
Твою жизнь оценили давно, чтоб пополнить карман
Этот мир…

Содрогнется от множества взрывов опять
И кому суждено здесь кого потерять
Не решаешь ни ты, решаю не я
Это выгодно тем, кто стоит у руля
Сколько войн позади, сколько ждет впереди
Сколько горьких уроков нам нужно пройти
Сколько жизней отдать, чтобы понять
Что, играя в войну, можно все проиграть?
Ради чего? Ради чего?

Мы хотели бы верить, что нас защищает закон
Но политики снова и снова нас ставят на кон
Пламя новой войны разжигают их жадность и страсть
А причины всё те же, что раньше – их деньги и власть
Этот мир…

Разорвется от молнии новой войны,
И реальностью станут тревожные сны.
Нам о мире придется забыть до поры -
Мы разменные пешки для грязной игры
О причинах с тобой нам расскажут едва
О другом у военных болит голова
Как бабло закачать, и потратить успеть
Как быстрей и дороже продать твою смерть
Ради чего? Ради чего?

Содрогнется от множества взрывов опять
И кому суждено здесь кого потерять
Не решаешь ни ты, решаю ни я
Убивают те, кто стоит у руля
Сколько войн позади, сколько ждет впереди
Сколько горьких уроков нам нужно пройти
Сколько жизней отдать, чтобы понять
Что, играя в войну, можно все проиграть?
Ради чего? Ради чего?

Сколько нужно ещё, чтоб насытить их жажду к деньгам?
Сколько нефти и газа осталось прибрать им к рукам?
А пока нам втирают, что жить стало лучше вдвойне,
Где-то свежий отряд новобранцев готовят к войне (с) Элизиум - Ради чего

Отредактировано Maylory Reinhardt (2018-06-20 13:33:23)

+2

17

«Их мачты в золоте рассвета, хоть паруса изодраны штормами,
И вслед за ветром обошли весь мир их корабли, чтобы домой вернуться
Нагруженными золотом, шелками, рассказами и сказками.
Цена их будет высока, конечно, но это значит лишь, что все мы —
Люди!»
(с) Пол Андерсен, "Политехническая Лига".

Отредактировано Maylory Reinhardt (2018-06-23 19:34:08)

+3

18

Иногда это любимая книга капитана =) правда, причина у него всего одна, но все равно!

http://i1.imageban.ru/out/2018/06/28/63ff2eb588423caa48c448ffa414552c.jpg

+3

19

Ваше жизненное кредо? - Всегда! (с)

+2

20

[nick]The King[/nick][icon]http://i104.fastpic.ru/big/2018/0424/81/4efb5cee2f9f877cb672e4c7a8ad0481.jpg[/icon][sign]Надо очень любить жизнь, чтобы не поддаться.[/sign]

Не с моего ли голоса поешь эту песню? (с)


https://78.media.tumblr.com/946ce672297c44010122cf9acb07a31c/tumblr_nx71vaX1EI1qzg176o1_500.gif

+3

21

Из личного-ассиоциативного от водителя.

и в чем же ассоциация?

В сердце мое разгоняет ночь
И поднимает флаги.
В ящике почты полно газет,
А весточки нет ни одной.
Но если я слышу, как ты поешь,
Это сильнее магии,
Это как будто бы целый мир
Встал за моей спиной.
Припев:
Кто-то рисует в ночи жар-птиц
И освещает небо.
Кто-то способен сказать слова,
Те, что всего нужней.
Чудо находит себе приют
Средь темноты и снега
В тех, кто старается быть для людей
Ярче, светлей, сильней.
Бережно свой собери талант,
Сделай своим богатством,
Не потеряйся, не утони
В бурной реке друзей.
Я узнаю тебя по глазам,
Значит, ты тоже в братстве.
Ангел дорог, городской шаман,
Солнечный чародей.

+3

22

И еще немного о любви и людях:

и что же нам в той любви?

У скучных людей очень чёрная тень,
Тем черней, чем ярче свет.
Но она не накроет собою твой день,
У меня есть для них ответ.

У жадных людей очень маленький рот,
Они жадно лижут твой след.
Им нужно лишь то, что в него не войдёт,
Но для них у меня есть ответ.

Я люблю тебя не за то, что в тебе,
А за то, чего в тебе нет.
Люблю тебя не за то, что в тебе,
А за то, чего в тебе нет.
Я люблю тебя не за то что в тебе,
А за то, чего в тебе нет.
За то, чего нет...
За то, чего нет...

У них есть слова, чтоб унизить тебя,
Ограбить тебя и раздеть.
Осмеять тебя и распять тебя,
У них есть гвозди и плеть.

Морщины и вены для твоей красоты,
Грязь для твоих чистых глаз,
Но то что они называют тобой
Для меня прозрачно, как газ.

Они могут отнять у тебя всё что есть,
Но не раскрыть мой секрет.

Я люблю тебя не за то, что в тебе,
А за то, чего в тебе нет
Люблю тебя не за то, что в тебе,
А за то, чего в тебе нет
За то, чего нет...
За то, чего нет...
За то, чего нет...

Я люблю тебя не за то, что в тебе... (с) Илья Кормильцев

+1

23

Немного о превратностях семейной жизни:



как это бывает!

-Здравствуй, любимый!
-Здравствуй, родная!-
Пятые сутки в Чите вас ловлю.-
Как ты?
-Я счастлива!- Только скучаю...
Ты как?
-Как боги,- чертовски люблю!
Когда мы увидимся, может быть в мае?
-В отпуск я только в июле смогу.
В мае мы в рейс на Таймыр уплываем...
-Я весь июль на гастролях в Баку.....

-Почему ты молчишь?
-Я твой голос целую...
-Я и в молчанье твоё влюблена....
-Ты на Таймыре не встретишь другую?
-Ты для меня в этой жизни одна!

-Возле Чукотки сильно штормило,
Все после вахты валились без сил,
Имя твоё мне надежду дарило,-
Как заклинанье его я твердил!
-Алёшенке в садике премию дали:
Ручку, Букварь и флакончик чернил.
-Ты его видела?
-Нет, мне писали...
-Ты его видел?
-Да нет, я звонил...

-Почему ты молчишь?
-Я твой голос целую...
-Я и в молчанье твоё влюблена....
Ты на Чукотке не встретил другую?
-Ты для меня в этой жизни одна!

-Почему ты молчишь?
-Я твой голос целую...

+3

24

А сегодня о любви к Родине и любви Родины к тебе (порой)

так что там с любовью?

Болванкой в танк ударило,
Болванкой в танк ударило,
Болванкой в танк ударило
И лопнула броня.
И мелкими осколками
И мелкими осколками
И мелкими осколками
Поранило меня,ой

     Любо братцы любо,любо братцы жить!
     В танковой бригаде не приходится тужить

Очнулся я в болоте,
Очнулся я в болоте,
Очнулся я в болоте
Глядь,вяжут раны мне
А танк с бронёй пробитой
А танк с бронёй пробитой
А танк с бронёй пробитой
Догорает в стороне,ой

     Любо братцы любо,любо братцы жить!
     В танковой бригаде не приходится тужить

И вот нас вызывают,
И вот нас вызывают,
И вот нас вызывают
В особый наш отдел
Скажи а почему ты...
Скажи а почему ты...
Скажи а почему ты
Вместе с танком не сгорел?,ой

     Любо братцы любо,любо братцы жить!
     В танковой бригаде не приходится тужить

Вы меня простите,
Вы меня простите,
Вы меня простите -
Это я им говорю
В следующей атаке
В следующей атаке
В следующей атаке
Обязательно сгорю,ой

     Любо братцы любо,любо братцы жить!
     В танковой бригаде не приходится тужить

+2

25

весна 3643 года, первый месяц по сенатской широте Корусанта


Третий, пятый, двенадцатый, сотый… Прозрачные голубые квадраты заметок веером, пиксельной метелью метались по маленькой каюте, нивелируя, сводя воедино все буйство царивших там цветов. Перестали быть, исчезли и густо-малиновый, ярко-желтый и камедно-зеленый цвета подушек, то тут, то там разбросанных по полу и  дивану. Выцвел  в голубых всполохах до тускло-серого узорчатый ковер, поблекли вырвиглазно-яркие занавески. Цифровой снег сожрал все цвета без остатка - что уж говорить о маленькой человеческой фигурке, примостившейся в странной, скрюченной позе за древней на вид аналитической консолью. У той просто не было шансов, и из чего-то объемного и живого она покорно стала плоским схематичным наброском.

“Не то. И это не то. Да, как-то туповато: сидеть на больших, действительно больших деньгах и почти в буквальном смысле умирать от голода. Но, давай ты будешь честным хотя бы с собой - легализовать роскошный ген’дайский подарок так, чтобы не подставиться, ты не сможешь. По крайней мере сейчас. Так что эту часть мы пока откладываем, на неопределенный срок, до появления подходящей возможности, и переключаемся на что-то более реалистичное. Что-то, что во-первых, даст возможность выползти из той задницы, в которую ты сам себя загнал - безразличие к собственной жизни в целом часто имеет последствия такого толка. А во-вторых - легализоваться самому. Что, если так вот смотреть, с учетом всех вскрывшихся обстоятельств, немногим проще, чем вывести в легальную плоскость сто тридцать кило ауродиевого песка высшей пробы.”

Мэй устало потер переносицу. По-хорошему - утро вечера мудренее, и надо было бы идти спать, все равно в таком состоянии ничего толкового он придумать не способен. Но со сном у него снова было сложно. Нет, никаких кошмаров, никакого лунатизма и черных с отблесками синих молний на них рук на повторе. Этого больше не было, и он надеялся, что больше и не будет. Но сон по-прежнему бежал его, раз за разом заставляя ночи напролет заставляя заниматься всяческими странными и нудными вещами.

За время, прошедшее с того памятного дня, Мэй в рамках своих ночных бдений успел много. В одиночку, без помощи Каца и ремонтных ботов, перебрал все атмосферные двигатели, отстроив их, наконец-то, до полного концерта. Починил весь свой ящик с “безнадежными” игрушками, оцифровал и каталогизировал все разбросанные и разрозненные ранее кулинарные рецепты. Выгнал и бутилировал около сотни декалитров отменного пойла из случайно подвернувшейся на торговой станции партии блицци. Запас карман не тянет, а жидкая валюта порой отлично ходила там, где слово “кредит” считали матерным. Ре-декорировал ту самую, олицетворяющую серость и уныние, каюту, превратив ее в медовую с золотом шкатулочку для тех, кто не любит контрастов и ярких цветов.

Правда, оценить великолепие новой отделки было некому: пассажиров Мэй упрямо не брал. Отчетливо понимал, что с честными грузовыми фрахтами нынче было туго: Галактика готовилась к войне, война все яснее и ярче читалась между строчек новостных коммюнике, в открытых списках государственных и корпоративных закупок, в бравурно-легкомысленных строчках популярных в ГолоНете хитов. И в этом нарочито-мирном и показушно-веселом предвоенном водовороте простым грузам места не было. Или ты везешь оружие, амуницию и запчасти к военной технике в открытую, равно рискуя угодить в лапы и “своим” и имперкам. Или тебя имеют и везут его под маской чего-то безобидного.  Гуманитарного, ага. На последнее Мэй был согласен только для одного-единственного на свете нанимателя, а для первого был и слишком чистоплюем, и слишком оптимистом.

“Все чистеньким надеешься соскочить, да? Законные контракты, законная оплата. Эй, очнись, дружок! Топливо на исходе, “органические продукты”, как их называет Кац, тоже дно банки демонстрируют. А ты сидишь такой красивый, весь в белом, и харчами перебираешь. Это не буду, то не буду. Хочешь стать снова гражданином? Будь готов платить. И платить немало, если учесть, что гражданство ты хочешь настоящее. Причем, тащить его оформление придется в обход общей генной базы и, по возможности, вообще в обход всего. Что, как ты понимаешь, добавляет к сумме, положенной отзывчивым разумным за их немалые усилия.”

Голова от всех этих, повторяющихся раз за разом, мыслей ныла тупой, непреходящей болью. Но четкого выхода к нужному результату в лабиринтах вероятностей и возможностей Мэй не видел. И именно это (а это ли? точно? точно-точно?) лишало его сна, заставляя браться за самую нудную, муторную и бессмысленную работу, которую он только мог найти на своем корабле.

С коротким огорченным вздохом свернув заметки, Мэй откинулся на спинку своего спального кресла и бездумно, повинуясь скорее наитию, чем разуму, нажал на значок “серого” фрахтового канала. “Транспортировка группы исследователей… нейтральный сектор… оплата за дополнительные услуги и срочность…”

“Что? И это не нравится? Ну, тогда можешь продать кило песочка. Или, с равным результатом - свой почечный имплант. Левый или правый, на выбор.”

“Исследователей” оказалось трое. И выглядели они так, что уснувший, казалось, вечным сном жопометр Мэя вышел из гибернации и радостно завопил. “О-ла-ла, вот это поворот! Да, если эти ребятки - исследователи, то я - императрица Набу. Самая красивая, ага.” Два амбала-мордоворота с холодными цепкими взглядами, немногим уступавшие самому Мэю в росте и добиравшие разницу в сантиметрах в ширине. И лощеный, холеный хлыщик в новеньком с иголочки корпоративном костюме, с которого впопыхах кто-то криво и неумело спорол знаки различия. “Три звезды под “хером 1”. Исполнительный директор? Однако… Исполнительный директор на твоем кораблике? Однако… Исполнительный директор, которого сопровождают всего два “отбойника”, и который безропотно согласился на повышенную десятикратную ставку с надбавками за форс-мажор? Который изо всех сил делает вид, что ему нравишься ты, нравится Кац - хотя нет, тут он вида не делает, тут он, похоже, прикидывает, как бы ему на Каца наложить ручки после всего - и так же изо всех сил пытается скрыть от тебя истинную цель визита на этот мир… как его там? Скрейф? Скрейд? А, Скариф! Хаттская отцемать, во что же ты ввязался на этот раз, дружок?! Эх, а счастье было так возможно. И так возможно. И вот так...”

Впрочем, особых проблем в дороге “исследователи” не доставляли. Сначала фальшиво, а чуть позже - и вполне искренне - оценили местную кухню и предоставленный сервис. Перестали, после вполне недвусмысленного предупреждения, в котором фигурировали слова “ноги”, “отстрелить” и “пожалуйста”, пробовать проникнуть в запертые помещения. Режим закрытости Мэй инициировал сразу же после того, как контракт был заверен, и на его счет упала вся сумма. Нечего, нечего “дорогим” гостям было делать ни в медотсеке, ни в каютах его девушек. Уловив, какими жалобными и одновременно вожделеющими взглядами ласкают “отбойники” его самогонный аппарат, капитан даже умудрился наладить с ними некоторое подобие контакта. Из которого по итогам пары ночных бдений - легко притворяться в дуплет нетрезвым, когда у тебя такой богатый опыт по этой части! - Мэй извлек отдельные крупицы знаний о конечной цели путешествия и “исследований” своих пассажиров.

И нельзя было сказать, что это его обрадовало. Громилы, само собой, точными сведениями похвастаться не могли, но по их обмолвкам выходило, что операция эта - абсолютно частная инициатива шибздика со споротым директорским “хером” на плече. Что искать они будут какую-то штуку, которая стоит до хрена кредитов, но ценна не этим, а своей “патентной важностью”. О том, что такое патент, говоривший о важности, представление имел крайне смутное, но слово выговаривал отчетливо и с миной величайшей важности на лице. Но самой паршивой новостью было то, что штука в данный момент находится во владении довольно крупного племени аборигенов Скарифа, почитается там в качестве нереальной крутости культового предмета, и за нее местные не то, что чужой - своей жизни не пожалеют.

Впрочем, хреновыми эти новости были в основном для громил и их босса. Самому Мэю контракт предписывал стоять и не рыпаться на довольно, если верить данным аэросъемки, гологеничном пляже. Ждать, когда ушлая троица преуспеет в своих начинаниях и вывезти их с планеты со всей возможной скоростью и прытью. О том, что делать в случае, если преуспеет не его наниматель, а дикари, контракт стыдливо умалчивал, оставляя все на откуп совести Мэя.

После недолгого обсуждения ситуации с Кацем, получения привычного нагоняя и привычных же характеристик, Мэй уговорил своего бескарового “няня” на то, чтобы он наблюдал за пассажирами во время их аферы. Именно что наблюдал - во вмешательстве, даже во спасение, по здравом коллективном размышлении было решено отказать. Им за это не платят, а каких бы то ни было теплых чувств ни в ком из компаньонов пассажиры не пробудили. Наблюдение же - да, стоило, стоило, чтобы не оказаться по итогам в компании крайне взбудораженных и не желающих идти на компромиссы аборигенов.

Через две недели “Безмятежность”, тихо и незаметно пройдя атмосферу Скарифа, мягко приземлилась на белый песок. Виды вокруг были просто невероятные, так что Мэй, отправив сначала своих контракторов, а получасом позже - Каца, выбрался из корабля, чтобы поснимать все раскинувшееся рядом с ним великолепие на память. Ну и, может быть, найти какой-то красивый камушек или кристальчик. Карта памяти голографа забилась почти сразу - панорама, еще одна, и еще, вот те цветы, гора где-то вдалеке, за голубой дымкой облаков, шевелящие вайями местные вроде-бы-пальмы, какой-то смешной зверек, похожий на помесь туки и птицы, океан, еще океан, прозрачно-голубое небо…

На сенатской широте верхнего яруса Корусанта сейчас была ранняя весна. Точнее, именно в этот день тридцать два года назад Мэйлори Джебедайя Рейнхардт появился на свет. Здесь же, судя по всему, царило позднее лето. “Неплохой подарок получился в этом году. Компания правда… ну, это как обычно, вот тут ничего нового и нет. А подарок самому себе - отличный. Четвертый раз в жизни я вижу столько воды разом. Эх, вот продать бы этот свой песок, так, чтобы не гэпнуться в процессе - и построить себе дом. Где-то на тихой планетке с океаном. Скариф вот этот вот или на Гли-Ансельме - что-то такое, позитивное, я про него в кантине на Татуине слышал. Дом с выходом к морю, кресло на веранде, дурацкий пляжный зонтик. Может быть в шуме волн мои кошмары и мысли уйдут сами собой? Кто знает, кто знает… Хех, да, а через неделю такой жизни я взвою от скуки, подорвусь и понесусь на другой край Галактики, за новыми видами и ощущениями. Дом-то я уже пробовал строить и жить оседлой жизнью пробовал, и помню, чем это закончилось, ага… Так что, похоже, что у меня ровно один шанс обзавестись этим самым домом и прожить в нем дольше недели. Но пока время этого шанса не пришло...”

- Мастер, вы меня слышите? Прием? - скрипучий голос Каца в наушнике вывел Мэя из состояния медитативной задумчивости. Он поднялся с песка, на котором сидел, набирая в мешочек валявшиеся по всему пляжу в изобилии блестящие, похожие на обкатанное водой стекло, камушки, и включил обратку:

- Слышу тебя отлично, Кац. Как ваши дела?
- Мои - великолепно, а вот у наших пассажиров есть определенные затруднения. Полагаю, что пытаться выкрасть нужный им кусок архаичного экзотеха прямо посреди жертвоприношения было не лучшей идеей. Так что сейчас они очень резво улепетывают в направлении нашего корабля. Сопровождающие их господа из туземной диаспоры настроены крайне решительно, правда, вооружением не блещут. Зато их много. Так что…
- Понял тебя, пойду прогревать маршевые. Заодно есть шанс, что это отпугнет кого-то из особо скоростных и ретивых. Ты скоро будешь?

- Семь минут, если не встречу какого-нибудь местного хищника. Я видел парочку по дороге, впечатляющие твари.

- Удачи тебе, и не геройствуй там понапрасну - нам все равно негде будет перевозить твой трофей. Отбой.

Кац появился в расчетное время, украшенный пучками листьев, парой веток и свежих царапин на броне. Судя по всему, местная фауна и правда была выдающейся в своих кусательных способностях. Пассажиры явились получасом позднее, когда “Безмятежность” была уже полностью готова стартовать, взмыленные и кровоточащие. Мэй шустро втянул их и их грузовой спидер с закрепленным на нем небольшим контейнером - очевидно, содержавшим тот самый экзотех - и захлопнул дверь ровно перед выскочившими из подлеска аборигенами.

- Проклинаю! Проклинаю вас, лысые твари, укравшие десницу бога! Да покроется кожа ваша безволосая язвами, да обратится в прах ваше умчкуху, да умрете вы до конца света Лакху! - покрытый ровной розовой шерсткой абориген бесновался где-то за стенами корабля, бессильный добраться до похитителей своего сокровища. Трансивер  исправно принимал и переводил выражения его негодования все то время, пока фрейтер выходил на орбиту.

- Жалкие твари. И проклятья им подстать, - шибздик с “хером”, имени которого Мэй так и не удосужился запомнить, брезгливо сплюнул прямо на пол и прошествовал в уборную - отмываться от собственной авантюры. Мэй со вздохом вытащил из стенного “кармана” швабру и начал устранять последствия директорского гнева.

“Ты нам за это отдельно заплатишь. Сверх надбавки за форс-мажор.”

Труп разбух неимоверно и в контейнер паковаться отказывался решительно. Мэй утер локтем взопревший от усилий - три покойника, два упакованы, один остался и не лезет - лоб и продолжил сражаться с напрочно мертвой человеческой плотью.

Первые признаки недомогания шибздик и его ребята почувствовали буквально через три часа после того, как “Безмятежность” снялась с орбиты Скарифа. Тошнота, головокружение, тахикардия, стесненное дыхание. Мэй, несколько озадаченный таким поворотом событий, даже раскрыл по этому поводу перед своими блюющими и трясущимися пассажирами двери медблока. Диагност провел полный скан - спасибо одной чудесной девушке, программы сканирования у него теперь были самые новые - но ничего патологического не выявил. Ни интоксикации, ни паразитарных воздействий, ни вирусной инфекции. Под банковскую расписку на предъявителя Мэй загрузил шибздика в реаниматор, но результата полное замещение плазмы и компонентов крови вкупе с полным же регенеративным циклом не дало. Шибздику стремительно плохело, кожа его, как и обещал нежно-розовый аборигенный проклинатель, покрывалась волдырями и пустулами, а печень - видимо, она и была тем самым таинственным “умчкуху” - стремительно превращалась в труху. Похожие, пусть и несколько менее стремительные в развитии симптомы демонстрировали и оба “отбойника”. К счастью своему, потерявшие сознание еще до того, как их полностью обсыпало чем-то, ужасно напоминавшим чумные бубоны, только неокрашенные.

Умерли все трое на следующее корабельное утро. Сам же Мэй был целехонек и даже следа недомогания не испытывал. Видимо, проклятье имело власть только над теми, кого проклинатель видел. А может быть все дело было в каком-то компоненте тамошней флоры или почвы. Или еще в чем-то, с чем капитан Рейнхардт контакта не имел. Но камешки, принесенные с далекого пляжа, и шибздиковую добычу тот все-таки максимально обеззаразил - проклятья проклятьями, а мер безопасности никто не отменял.

Мэй, попросив Каца транспортировать бренные останки пассажиров поближе к шлюзовому отсеку, интереса ради сверился с хронометром. Тот показал, что на далеком теперь Скарифе, на той широте, где они высаживались, как раз закончился световой день. Слова розового аборигена сбылись с точностью до секунды.

“Да, нервное это дело - красть чужие святыни. Опасное и чреватое странной смертью в оконцовке. Вся наука восстает против такого, но из песни слова не выкинешь. Шибзд реликвию спер, местный религиозный авторитет его проклял - и вот оно! Я пакую то, что осталось от одного из исполнительных директоров корпорации “Цзерка” в пластиковый контейнер для мороженого мяса. Останется придумать, что же делать с их добычей. И с теми, кто рано или поздно придет о них справиться…”

Трое в полноценных корпоративных костюмах при всех нашивках и регалиях явились под трап корабля ровно тогда, когда Мэй закончил оформлять добытые на Скарифе камешки в ожерелье. Вещица получилась эклектичной и занятной, и местами, как Мэю казалось, очень в духе той, кому он хотел бы однажды ее подарить. Титановые гайки с причудливой гравировкой, так же гравированные детали подшипников, соединенные в причудливое металлическое кружево - и все это перемежалось отшлифованными до полной радужной прозрачности камешками с белого пляжа. Жидкая радуга, заключенная в металл, солнце и вода чужого мира, пойманные в оправу из мира этого.

Дискуссия с представителями “Цзерки” была намного скучнее, чем изготовление ожерелья. Мэй прошел через три разнопринципных детектора лжи, на основании нежелания умирать отказался от применения химической сыворотки дознания, полностью похерил усилия штатного гипнотизера, показав себя полностью негипнабельным, заполнил семь опросников и написал тридцать страниц отчета в вольной форме. После чего господа в костюмах, так и не задавшие правильных и нужных вопросов, удалились восвояси, недовольные и подозревающие все мироздание в заговоре против себя и корпорации “Цзерка”. Мэй же, положив свое новосозданное сокровище в сейф, отправился вниз, в самые глубины корабельного холодильника, отключенного совсем недавно за неимением того, что в нем можно было бы хранить. Впрочем, кое-что, не сильно приметное и не сильно похожее на еду, там все-таки было. Небольшой, уже успевший покрыться изрядным слоем инея контейнер стоял у стены. Знакомый Мэю спец по экзотехнике как-то по пьяни обмолвился о том, что если почти любой экзотех как следует охладить, то он становится безопасным и почти не определяемым никакими видами сканирования. “Так вот на Хоте дохрена проебали тех обломков! А я...ик! А я их нашел! Вынюхал из-под снега! И в-вырыл!” - вещало научное светило, размахивая в опасной близости от носа Мэя огромной кружкой с мэевской же самогонкой.

“Н-да, как-то циклически ты работу работаешь. Начинаешь с сидения на бобах, чтобы сидением на них же и закончить. Заработанное на шибзде все целиком ушло на починку всех систем, на твой маленький ванный пет-проект и на то, чтобы как следует прикрыть ваши с Кацем задницы. И в итоге ты сейчас продолжишь голодать и ломать себе мозги на тему того, где взять кредиты на жратву и легализацию, но уже сидя не только на ста тридцати килограммах отборного ауродия, но и на куске офигительно дорогого и древнего экзотеха! Голодать с роскошью - любишь, умеешь, практикуешь! Мо-ло-дец!”

------------------------------------
1 - - жарг. обозначение логотипа корпорации Czerka

Отредактировано Maylory Reinhardt (2018-09-10 11:31:19)

+4

26

Если бы у кого-то была честная юность, то это могло бы быть любимой песней на танцульках:

+2

27

Но Он заговорил.
Словами из света и огня Император поговорил с Его вернувшимся примархом, последним из Его лучших творений.
Творений. Не сыновей.
Живой Император был хитрым существом, таким же искусным в сокрытии своих мыслей, как и в прочтении чужих. То, что осталось от него, было запредельно могущественным, но Ему не хватало тонкости, которой Он обладал, когда ходил среди людей. Говорить с Императором было всё равно что разговаривать со звездой. Слова Императора обжигали его.
Но больнее всего ранило то, что не было сказано.
Император приветствовал Жиллимана не как отец встречает сына, но как ремесленник, обнаруживший свой любимый давно утерянный инструмент. Он вёл себя словно заключённый в железной клетке, которому передали напильник.
Жиллиман не питал никаких иллюзий. Он не был тем, кто принёс напильник. Он и был этим напильником.
Пока Император ходил среди живых, он скрывал свои манипуляции в любви. Он позволил примархам называть Его отцом. Он позволил им называть себя Его сыновьями. Сам Он редко произносил эти слова, как теперь вспоминал Жиллиман, но когда Он их произносил, Он делал это не искренне. Потревоженная полной мощью воли Императора, нескрываемой плотью, пелена спала с глаз Жиллимана.
Император позволил им любить Его и поверить в то, что Он любит их в ответ. Но он не любил их. Его примархи были оружием, вот и всё.
Хотя Его силы были огромны, возможно даже больше, чем до восхождения, человечность Императора практически исчезла. Он больше не мог скрывать свои мысли за человеческим лицом. Свет Императора был ослепляющим, всеохватывающим, но наконец - наконец - Жиллиман увидел полную картину. Существо, которое он считал отцом, больше ничего не могло скрыть от него.
Император не любил своих сыновей. Они были вещами. Жиллиман и все его братья были не более чем средствами достижения цели. (с) Guy Haley, "Dark Imperium"

+2