Star Wars: an Old Hope

Объявление

Приветствуем вас на ролевой игре, посвященной Star Wars!

2018-05-11. Новости форума.

2018-04-16. Итак, мы наконец-то открыты! Некоторые статьи и детали сюжета будут доноситься в процессе :З Добро пожаловать!

2018-04-09. Новости форума.

2018-04-06. Отдельным постом выложено Краткое руководство по сюжетным эпизодам и взаимодействию с ГМ.

2018-04-03. Выложены ссылки на Карту Галактики и модель навигационного компьютера.

2018-03-20. Новости форума.

2018-02-28. В Кодексе выложены две важные статьи - о Хронологии в ДДГ и о Силе.

2018-02-20. С трагических новостей начала свое вещание ИнфоСтанция "Свободная Кореллия".

2018-02-12. Новости форума

Лучший эпизод

Aelara, Hero of Tython, Maylory Reinhardt - Миссия

Лучший пост

Chirrut Imwe - шесть часов вечера после войны [0 ПБЯ]

Пара недели

Hero of Tython Barsen'thor
Райли Дрэй Эзра Бриджер Гаразеб Лана Бенико Реван Зейн Керрик Сатин Крайз Инквизиторы лорда Вейдера Арканн
Hera Syndulla
Luke Skywalker
Leia Organa
Kit Fisto
Рейтинг Ролевых Ресурсов - RPG TOP Каталог фэнтези сайтов и баннерообменная система Палантир LYL


STAR WARS: Medley STAR WARS: Decadence photoshop: 
       Renaissance Galaxy Far, Far Away ELECTRIC DREAMS Space Fiction

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Star Wars: an Old Hope » SWTOR и около того » Миссия "Serenity" [3644 ДБЯ]


Миссия "Serenity" [3644 ДБЯ]

Сообщений 31 страница 44 из 44

31

I don’t need a miracle
I’m much more predictable
I just need you to show me this life
And if you ain’t too critical
We could be something beautiful
I just need you to show me this life
(Take me home tonight)
Just a fantasy away
Your naked love laid next to me
My ecstasy (c)


Совместно с моим солнцем Аэларой

- Та...к, - и снова это ощущение, острое, непривычное, яркое. Мэй инстинктивно подался за ее рукой, когда та замерла за его ухом, прижимаясь теснее, не желая, чтобы контакт разрывался. Кот, как есть кот. Если почешет за ухом - точно будет мурлыкать. Не отводя от ее руки, повернул голову, нежно поцеловал запястье, во всей полноте ощущая губами то, как маленькой птичкой стучит в них ее пульс. Так хочется. Так правильно. - И вот так… ох! - да-а…

Второе обжигающее прикосновение тоже было случайным, Аэлара просто устраивалась поудобнее, двигаясь так близко, что избежать этого было просто невозможно. Мэй прогнулся, прижимаясь, чтобы полнее ощутить ее, наконец-то полностью, без додумок и догадок, почувствовать то, что ей все это… нравится? Да, похоже, что да! А что... если?

Он самую чуточку отодвинулся, нехотя, нехотя. Осторожно взял ее вторую, не занятую его головой, руку, переплел свои пальцы с ее и медленно, проводя этим сплетением по собственной груди, в которой гулко бухало сердце, по своим частью стальным, но, сейчас, кажется, состоящим из воска, ребрам, опустил теплую ладошку на свой живот, в подреберье. И снова - никакой сдержанности, с ней она просто невозможна, похоже! - короткий, полный удовольствия стон.

- И там… тоже… так…

Мэй вдруг ощутил прилив какого-то лукавого веселья: кажется, он знает, чего хочет еще. Нет, в стратегическом плане все было очевидно, до того, что пришлось шевелить ногами, сгибая одну из них - иначе все было как-то… сложно. А вот в тактическом, так, чтобы все были на равных… да. Так хорошо. Так хочется. С надеждой на то, что к этой его части они еще вернутся, он поднял их сцепленные руки, поменял местами, так, что ее ладошка накрывала теперь его руку и так же медленно, но уже чуть иным, очень нравящимся ему, и, он надеялся, что ей, маршрутом провел всем сплетением до ее ключицы. Замер, пытаясь услышать ее, понять, нравится ли, потянулся губами к ушку и шепнул, бессовестно его касаясь:

- Меняемся? Покажи мне… пожалуйста...

Аэлара плыла в темноте, зажмурив глаза, прикасалась к нему на ощупь, подчиняясь - и доверяя. Осторожно, не торопясь, изучая, привыкая - вот так, и там тоже так… покажи мне, и я запомню. Я ничего от тебя не хочу. Я знаю, что это всего лишь одна из тысяч случайных встреч на просторах Галактики. Я знаю, что уйду и не вернусь. Но я запомню, хоть и не знаю, зачем мне это нужно. Тебе нравится, когда тебя гладят за ухом и по животу. Тебе это нравится настолько - что я хочу делать это снова и снова, и слушать тебя. И ловить губами твои стоны. И чувствовать то, что чувствуешь ты - прости, ты слишком близко, слишком открыт, я не могу заткнуть уши, я не хочу ставить щит, я не хочу закрываться. Не сейчас. И я не знаю, хорошо или плохо то, что ты не можешь слышать меня. И я не знаю, хочется ли мне этого.
В этом длинном сне я ничего не знаю.

У нее не хватало слов, чтоб с чем-то сравнить эту… искренность, плещущую через край золотой и белой волной.
“Никогда. Никогда раньше,” - и мысли сбивались, путались, таяли в горячей темноте.
Мэл был перед ней весь - как на ладони, вот он я, бери, делай что хочешь. И ей стало еще больнее - но иначе, и горло перехватило так, что стало трудно дышать, и названия тому, что она чувствовала, по-прежнему не было. Было больно - и светло, и до невозможности жарко. И ей казалось, что от этой боли она забыла все, что умела раньше - будто бы прошлого не было вовсе. И не знала, хотела ли вспоминать, хотела ли снова действовать так, как надо. Если бы раньше кто-то сказал ей о таком, она бы рассмеялась - но сейчас она могла только плакать невидимыми слезами и тянуться к нему, ближе, ближе. Как же это было глупо. Нерационально. Бессмысленно.
Сладко.

Мэл провел горячей ладонью по ее животу, по груди, и она, застонав, подалась навстречу. От прикосновения губ к уху по ее телу прошла долгая дрожь, и она не сразу разобрала, о чем он просит.
А когда поняла - то не знала, что ответить.
И она сказала правду.

- Я не знаю. Просто не знаю. Так - хорошо. С тобой хорошо. Делай… что хочешь.

“Люблю тебя.”
Зеркало никогда не сомневается, зеркало всегда имеет ответ. Зеркало делает то, чего хочешь ты. Зеркало никогда, никогда не ответит тебе “я не знаю”, когда ты уверен в чем-то на все сто процентов.
“Люблю тебя.”
Мэй поймал все. И теплую дрожь прижавшегося к нему тела: полностью, без потерь, невероятную, сладкую. И тихий стон, который рикошетом ударил по нему, заставляя шумно выдохнуть в ответ. И растерянное правдивое “я не знаю”, которое… просто взорвало его изнутри. Потому что зеркало никогда не сказало бы этого. Ведь Мэй совершенно точно знал, чего хочет сейчас от нее и от себя, и был уверен в том, что чувствует и ощущает.
“Люблю тебя.”
Он не смог сдержать тихий, мурлыкающий какой-то смешок - настолько сильным было ощущение нежности, восхищения ею, радости и какой-то… целостности. Прижался к Аэларе тесно-тесно, вновь коснулся губами такого чувствительного ушка и, больше лаская, чем говоря что-то, прошептал:
- Давай делать вместе, моя радость. Ты и я. Я буду делать вот так, - поцелуй-поглаживание, тончайшая кожа за ухом, бархатный его ободок под губами…
- ...или так, - его губы спускаются ниже по длинной шее, цепочкой поцелуев пробуя ее на вкус; зубы едва-едва прихватывают кожу, скорее обозначая давление, чем действительно оказывая его…
- … или вот так, - дыхание касается ключиц, ниже, ниже, губами туда, где бьется сердце... руки не отстают, им тоже есть чем заняться… вот, так… и узоры из касаний на коже… как хочется, чтобы ей понравилось…
“Люблю тебя.”
- А ты… - собственное возбуждение догоняет, накатывается, заставляя бесстыже тереться и глубоко выдыхать между поцелуями, - если тебе… что-то… не… понравится… скажешь мне. И мы… попробуем… что-то… еще…
Мэй обнаруживает себя где-то… гораздо ниже той точки, где хотел остановиться изначально. Остановиться… хорошее желание… невыполнимое. Он устраивается удобнее и легонько целует впадинку пупка. Одна дорожка окончена здесь... но путь - о, он только-только начинается.
- Хорошо?
“Люблю тебя.”

https://78.media.tumblr.com/835430bdd1abce1509d5a806a64b5a0a/tumblr_mo13cmnxY91qio9b0o1_500.gif

Аэлара запрокинула голову, широко распахнула глаза - и темнота закружила ее, будто в водовороте. Ей казалось, что мир, уже давно сузившийся до крохотной кровати под балдахином, вращается вокруг своей оси быстрее и быстрее - так, что замирает дыхание, и сердце пропускает удары. У-дер-жи меня.

Мир кружился и никак не мог остановиться. 

Она таяла в бесконечной темноте, в которой не было даже звезд, и темнота ласкала ее, обжигала дыханием, шептала на ухо слова, которые тут же растворялись без следа, не оставляли и отзвука. Боль ушла - будто бы тело наконец согрелось, и исчезла даже сама память о холоде, и остался только жар, от которого плавилась кожа и пересыхали губы.

И, прижимаясь к нему все ближе, она чувствовала ответный жар. И она изумлялась про себя, подставляясь под ласку - как это живое, настоящее тело, эти чуткие руки могут быть искусственно созданными? Наверное, это какая-то ошибка, думала она, и голова кружилась еще сильнее. Вот он - живой и настоящий, а не мертвая сотворенная машина, не гребаное дюрасталевое совершенство. Но даже если… неважно.
Все это было - неважно.

Есть только здесь и сейчас - и ничего больше.
Есть ты - и есть я.
Ближе. Еще ближе.
 

Она стонала, закусывая губы, выгибала спину, тянулась к нему, прикасалась - беспорядочно, бессмысленно, будто и вправду не знала, что делать. Здесь и сейчас ей не хотелось вспоминать, как  - правильно. Она чувствовала - это не нужно. Это ни к чему. Это только… все испортит. От этого будет только хуже. Она не хотела, чтоб было хуже. Она хотела, чтоб ему было хорошо.

Она видела в темноте легкое мерцание огоньков на имплантах, и это почему-то казалось ей очень забавным - как крохотные светлячки в бесконечной ночи. Красиво…

Он был осторожен, он никуда не спешил - и ему нравилось, что инициатива была в его руках. Она не перехватывала, не торопилась. “Веди, - говорила она короткими стонами, вздохами и прикосновениями, - веди, а я буду следовать. Здесь и сейчас - да будет так.”

Отпустить себя. Держать чужую руку и следовать по мосту над пропастью. Кружиться в танце, шаг в шаг, не сбиваясь с ритма. Я тебе верю. Потом все закончится и никогда не вернется больше - но сейчас я верю тебе. Будь со мной. Люби меня.
Здесь и сейчас - я твоя, и да будет так.
 

- Хорошо, - отозвалась она, судорожно ловя губами горячий, неожиданно тяжелый воздух. - Мне… нравится. Очень. Будь… со мной. Люби меня, Мэйлори.

Здесь и сейчас... 

Отказаться от такого приглашения мог только полный… придурок. Но что делать, если перед тобой выбор: быть полным придурком или быть скотом? Выбирать между своими желаниями и ее безопасностью? Для Мэя ответ был полностью очевиден, и выбора по сути не было. Разве что… да, кажется, он мог сделать так, чтобы последствия его идиотизма и забывчивости были минимальными. Для нее. Для него. Для них обоих. Начинать все со… скотства - нет. Лучше уж попробовать что-то, что немного более… откровенно, чуть более… рискованно. В надежде что ей все понравится. И что если нет - то она сообщит так или иначе. А он будет очень внимательно слушать ее. Сознаться же в собственном долбоклюйстве и поискать выходы… как-то все решить - можно потом.

Мэй двинулся ниже, чуть менее нежно, чуть более напористо. Но все равно - кружным путем, не напрямую. Так хочется. Так правильно. Поцелуи, ощущение кожи под губами, ее прикосновения, ее стоны - все это заводило его так, что дышать было больно. И тепло. Наконец-то ему было тепло везде. Мэй остро ощущал себя совершенно, полностью живым. Целым, полноценным. Руки сами нашли то, чего ему хотелось коснуться, губы помогали понять, не становится ли эта жгучая мелодия утомительным и скучным диссонансом. Он очень осторожно провел подбородком, шеей по атласной поверхности ее бедра: ощущение было невыносимо ярким, заставляющим стонать и дрожать даже то в его теле, что вроде бы и чувствовать не могло. Странная обескураживающая, наверное, ласка, но какая к хаттам гордость при нашей-то бедности?

Целовать, ощущать, слушать - это было нереально. Словно ты посылаешь крохотную волну, а к тебе в ответ внезапно приходит море. Ласковое, страстное, яркое. И удовольствие, которое накатывает на Мэя с каждым ее ответом… бесценно. А еще Аэлара оказывается очень сладкой. Теперь главное - сосредоточиться на ней, ее ощущениях и откликах. Удержаться на волне, - как это сложно, когда накрывает вот так, с головой! - и не упасть самому в это невозможное море, которое зовут Аэлара.

Сердце колотилось так, что, казалось, это было слышно не только в их маленькой каюте, но и по всему кораблю. Впрочем, здесь и сейчас каждый звук ощущался очень громким. Слишком громким - как и все остальное, слишком. Слишком чувствительной была кожа, слишком яркими и живыми были чужие ощущения, которые сливались, теряли границы, и уже было не разобрать, кого бросает в жар, у кого отчаянно кружится голова - у нее ли, у него ли… Сейчас Аэлара внезапно - и остро, и странно - пожалела, что по сравнению с ней он слеп и глух, что он не может слышать ее по-настоящему, он не может в полной мере ощущать - как ей.
Зато она - могла.
Радость, восторг, восхищение, трогательная осторожность, легкая звенящая примесь волнения - и все это вместе было таким… особенным. Таким непривычным.
Никогда.
Никогда раньше…
Возможно, потому, что раньше у нее всегда был ответ на вопрос “зачем”? Возможно…
До этого ли - сейчас?

...все кончится, и больше никогда не вернется.
...я не забуду.
...забудешь.
...неважно.
...потом.

Было по-прежнему жарко - и больно, и сладко, и душно. Она еще шире развела ноги, открываясь перед человеком, которого она знала - день? полтора? сколько? - медленно подалась бедрами навстречу, ну же, ближе, сильнее, пожалуйста… Простыни скользили под сведенными пальцами, волосы взмокли и липли ко лбу. Она коротко стонала, задыхаясь и вздрагивая, и чувствовала подступающую горячую волну - вот, сейчас, близко, близко, почти...

Она закричала в голос, забыв о сдержанности - и о том, что кто-то посторонний может ее услышать - выгнулась дугой, каждой клеточкой чувствуя невозможную, выбивающую дыхание из груди, сладкую дрожь. Голова была пустая-пустая, без единой мысли, но тело, глупое жадное тело и так знало, чего хочет.
“Еще.”

Она слепо протянула руки в темноту, бессмысленно касаясь его - взмокшая кожа под пальцами, встрепанные волосы - и прошептала чуть слышно:

- Не могу больше. Иди… ко мне

“Я хочу видеть это еще раз. И еще… и еще…”
“Люблю тебя.”

Мэй едва ощутимо придерживал ее, такую… невозможно красивую, такую… Чувствовал, как ему самому конкретно так уносит кокпит, так сильно, что пришлось прикусить губу, слушая… слушая… слушая ее. Самая лучшая музыка. Самая-самая лучшая. Еще раз… он хотел слышать ее еще раз.

Но… придурок или скот? Выбор… нет, нет его. А ее руки уже касаются его плеч, мокрых волос, притягивают его так нежно, она шепчет такое... что впору зубами скрипеть, стирая их в крошку. Потому что… нет, так нельзя. И Мэй подается за ласковыми руками Аэлары, прижимается к ней, проводя пальцами по груди и животу, - не оторваться, не оторвать, - и, не в силах смотреть в лицо, утыкается в ее шею. Их общий пульс гремит, кажется так, что его слышат на том конце Внешнего Кольца. Отстраняться… почти больно. Но Мэй отодвигается-таки, на чуточку, самую малость, потому что иначе… да, так чуть проще. Шепчет, переплетая свои пальцы с ее, - не терять контакта, не разрывать связь, но так, чтобы хоть как-то удержаться:
- Прости… сладкая, я… дебил… импланта… контрацептива нет… не стоит, опасно… и инъекций тут нет… нигде… незачем было. А сдержаться… я… не смогу… слишком тебя… слишком...
“Люблю.”

Голос хрипит, слова даются тяжко, остальное - еще тяжелее. Но самому Мэю так легче. Так хорошо. Так правильно. Он что-то придумает. Если нет вариантов, то он что-то точно придумает. Еще раз. Он хочет видеть ее еще раз. Слышать ее еще раз.
- Прости… я… пять секунд... пока… не знаю… что делать...

Его волнение - нет, тревога? обеспокоенность? - плеснули холодной волной, и сперва она не поняла - что случилось? Что не так? Он был рядом, такой горячий, влажный, тяжелый, и прикосновения его пальцев снова заставляли ее дрожать всем телом, и хотелось прижиматься к нему ближе и ближе, и…
Но что-то было не так, что-то его беспокоило. Что-то…

А потом он сказал, и она чуть было не рассмеялась - то ли от удивления, то ли от облегчения. Всего-то лишь… но почему-то она с трудом припоминала, когда с ней о таком говорили - вот буквально за минуту до. Может быть, и вовсе никогда. Впрочем, сложно в таком… состоянии рассчитывать на память. Неважно.

Нет, ну надо же… Кто б мог подумать...
Надо же...

Аэлара улыбнулась, потянулась к нему, поцеловала - долго, сладко, нежно. Чужое тело - так близко, чужие чувства -  так близко. Т-шшш, все будет хорошо. И потом, жалея, что толком не видит, не может смотреть ему в глаза, тихо проговорила:
- Зато я знаю. Сложно представить, но…

Голос сбивался, слова путались, и она вдохнула, выдохнула, восстанавливая хоть какую-то связность мыслей. Раз-два-три. Раз-два-три. Обозначить все это сейчас, причем четко, а не спутанно и криво  - было важно. Ему это было - интересно, почему?  - важно…

- У меня установлен контрацептивный имплант. И, скажем так… у него несколько…. расширенный функционал. Так что - совершенно никакой опасности. Для нас… обоих. Можешь не волноваться, и… на чем мы остановились, ммм?

Она ласково провела ладонями по его спине, ощущая жар живого тела и прохладу металла (вероятно, импланты, она плохо запомнила его схему) - осторожно, неторопливо. Странное было ощущение - но тот призрачный холод на грани сознания больше не возвращался. Хорошо…

- На-а… на этом… - ему легко и жарко, она - чудо. Совершенство. Мэй вернул поцелуй, горячо, срываясь, отдавая в нем то, что билось внутри; то, что теперь, благодаря ей, могло найти выход - страсть, острое-острое желание, восхищение, жар. Любовь. Накрыл своими руками ее грудь и выгнулся под неожиданными для себя касаниями ее рук. Будь все немного… иначе - он закрылся бы, отшутился, спрятал все, по чему сейчас неспешной лаской проходились ее пальцы. Все то, чего он стыдился, что сам в себе ненавидел. Но сейчас… сейчас это было так хорошо. Так тепло…

Не запутаться в штанах, наконец-то стаскивая их с себя, удалось каким-то чудом, не иначе. Облегчение от того, что все, ничего мешающего между ними больше нет, было таким сильным, так дополняло то, как Аэлара проводила руками по его спине, что Мэй не удержался от долгого стона. Перекатился осторожно, устроился над ней, любуясь ей, невозможной, жаркой, прекрасной, и удерживая на локтях свои сто тридцать пять кило веселого железа. Поцелуи, собственное дыхание, ее дыхание, тепло, ритм… А дальше - все просто. Это вообще самая простая и естественная штука во Вселенной, если с тобой кто-то нужный, правильный, кто-то такой, как она. Аэлара.

https://78.media.tumblr.com/tumblr_mbj0nrnxC71rbntm1o1_500.gif

Медленно, медленно, поднимая яркую волну, выдыхая горячий воздух, вдыхая воздух раскаленный. Удерживая себя от спешки, потому что хочешь быть вместе, всегда, во всем. Ощущая все полно и остро - полный, невероятно полный контакт, ведь в деле почти все, что в тебе ощущает на всю катушку. Повинуясь ее подсказкам и движениям, нашаривая ее руку, сжимая ее легонько в такт, двигаясь-двигаясь-двигаясь…

Мэй стонал, сам себя не слыша. Зато слышал ее, каждый звук, каждый вздох. Волна, высокая, высокая, на ее гребне так сложно стоять. Потому что под тобой - море. Самое нежное, самое страстное. И с каждым ударом сердца, с каждым касанием, с каждым толчком - держаться все сложнее. Но он хотел… хотел продержаться еще немного, так, чтобы его море всегда было с ним. Потому что без нее это будет вполовину. Неполно. Еще. Ему было мало, он хочет слышать ее еще раз. Чувствовать…

И все-таки не выдержал… Упал в небо, взлетел в море. Острое наслаждение пробило его от затылка до пяток, заставило задохнуться, отпуская себя, отдавая всего себя теплой влажной глубине. Время застыло. Как-же-мне-хорошо-с-тобой...

Как же это было просто - и сложно одновременно. Не отслеживать. Не сдерживаться. Не думать. Расслабиться, раскинуть руки, плыть по темноте, забыть о том, что нужно делать, выбросить все из головы, не пытаться подстроиться и показать то, что хотят увидеть вместо тебя - и быть только здесь и сейчас.

Быть с ним.
Быть с ним - одним целым.

“Не останавливайся,” - беззвучно выдыхала она в темноту, выгибаясь под ним, ловя губами губы, с силой стискивая его пальцы. “Не останавливайся. Прошу тебя.” Ей невыносимо захотелось увидеть его сейчас - не только чувствовать, но и видеть - но жаркие волны накатывали одна за одной, и она сбивалась, забывала, тонула в его открытом нараспашку сознании. “Осторожно, осторожно,” - билось что-то на самом краю сознания, но она не обращала внимания. Сейчас - неважно. Все неважно - будто бы во всем мире остались только они, и никого, и ничего больше, только…  Она вскрикивала, кусала губы до крови, обхватывала его ногами, сжимала - крепче, ближе, ближе, сильнее, будь со мной, не отпускай меня, не ос-та-нав-ли-вай-ся...

И когда волна, жаркая и невозможная, подкатила совсем близко, и сердце забилось с отчаянной силой, а потом пропустило удар, она так ярко, так больно ощутила чужие чувства - наслаждение, и радость, и… то, что называлось “как-же-мне-хорошо-с-тобой” - и от этого ей стало еще слаще и горячее, и она застонала, прижимаясь к нему теснее, и стон переплавился в долгий вскрик.

И… полог громко хлопнул, как парус на ветру, хотя здесь неоткуда было взяться ветру, легкие тканевые занавеси заметались, замельтешили, и мелко-мелко зазвенели подвески. Она испуганно вскинула ослабевшую руку, и ветер-не-ветер унялся, будто бы его и не было. “Как маленькая. В самом простом… дура, дура…”

- П-прости, - прошептала она. - Прости… Это… ничего страшного. Спонтанный выплеск, я… это больше не повторится. То есть… ох, мысли путаются. Слишком… хорошо.

На море поднялся ветер, захлопал полотнищами пологов, прозвенел подвесками… Мэй с трудом возвращался в реальность - слишком уж хорошо ему было, в голове словно не осталось ни единой мысли, тело ощущалось легким-легким, невесомым и состоящим сплошь из неги и этого ветра. Но услышав ее расстроенный какой-то шепот, он моментом вынырнул из своего расслабленно-расплавленного состояния. Вслушался, попутно унимая слишком уж шумное свое дыхание, и понял, что лично он окончательно, бесповоротно счастлив. А кто-то… кто-то очень-очень милая. Оперся на локоть, свободной рукой поймал поднятую в останавливающем жесте руку Аэлары и, понимая, что его сейчас отсюда, от нее, даже притягивающим лучом никто не утащит, прошептал, целуя тонкие пальцы:

- Все чудесно… это не страшно, - поцелуй, взгляд искоса на ее лицо, острое желание сгрести ее в охапку, но и уходить, менять положение - не хочется. - Это - чудо… ты - чудо… а чудесам, - еще поцелуй, на этот раз в запястье, оставляя влажный тающий след, - нужно радоваться… ими нужно… восхищаться… их нужно…
“Любить.”
…целовать, - и Мэй последовал своим же утверждениям. Легонько, лаская, успокаивая. Ее губы припухли и отдавали солоноватым металлом. Внутри Мэя-человека довольно перекатывался теплый пушистый шар, но проснувшийся Мэй-врач сделал пометку, что об этом стоит позаботиться. Позже. Не сейчас. Сейчас - ему невозможно хорошо здесь. Пока - он никуда не пойдет. - И вот еще… я буду счастлив, если это… повторится снова… если ты… этого захочешь. Мне тоже… очень… очень хорошо.

Он коснулся губами ее век, скул, ресниц. Так хорошо здесь и сейчас…
“Не расстраивайся, солнце мое, не бойся - прежде всего себя. Ты - чудо. Люблю тебя.”

“Это не чудо, а недопустимая глупость,” - хотела было сказать Аэлара, но подумала - и промолчала. Пришлось бы долго объяснять природу спонтанных всплесков Силы, их опасность, и… Не хотелось. Хотелось лежать, почти не двигаясь, слушать, как совсем рядом бьется его сердце, снова ощущать его чувства как свои. “Опасно, - снова мелькнуло у нее в голове, - опасно…” Нужно было закрыться. Увеличить дистанцию. Прекратить… это. И ни в коем случае не “повторять это снова”. Что он говорил про “незачем было”? И вот, пожалуйста - контакт… такой силы после долгого перерыва. Хорошо, впереди еще пять дней, но.. Что она скажет ему - потом? “Прости, но Кодекс, но Орден...” “Это была минутная слабость...” “Случайные связи нам не запрещены, но…”

Аэлара слепо гладила Мэла по плечу, подставляла лицо легким, невесомым поцелуям, молчала и думала, думала. Сладкий туман развеивался, таял, и все то, о чем она не хотела вспоминать этой ночью - этим утром - всплывало и не давало покоя.

“Случайная связь, минутная слабость, из-за которой ты не сумела удержать банальный выплеск, ко-неч-но, - холодный внутренний голос, казалось, еле сдерживал усмешку, как ни странно это звучало. - Возьми себя в руки. Подумай сама, чем это грозит.  А потом подумай еще раз.”

Ей вдруг стало холодно, она поежилась - и, хоть этого делать и не стоило, прижалась поближе к чужому горячему телу. ”Еще немного. Пожалуйста, еще немного. Так хорошо быть живой.” 
В груди снова было больно и жарко. И снова бессмысленно хотелось плакать.
“Этого больше не будет.”
“Пять дней - и потом тоже, если…”
“Всего пять дней, и…”
“Соберись.”

- Я захочу,  - она тихо улыбнулась. Ей бы показалось, что на глазах выступили слезы, но она была уверена - это не так. Слезы ей только мерещились. - Но.. кажется, я забыла про тренировку. И про режим, и про… Сколько же сейчас времени? Мы здесь… совсем…

“Не для меня.”
“Все это - не для меня.”
“Поздно.”

Прижать ее к себе, укутать собой крепко, согревая - тело ли, душу, - кто знает? Мэй - точно не может сказать, потому что хоть и видит в темноте, но в чем-то абсолютно слеп. Коснуться губами волос, кончика носа. Опять его солнце о чем-то задумалась. Такая милая. Такая живая.

Он же в эти мгновенья ни о чем не думал толком, он делал то, что умел лучше всего - просто был. Здесь, сейчас, в этой звенящей темноте, с этой девушкой ему было хорошо. Завтра будет завтра, а может быть его и вовсе не будет… кто знает, кто может дать ответ? Сейчас, есть только сейчас… Но…
“Я захочу.”
Мэй замер на секунду, не веря собственным ушам. То есть… но… И снова из его груди сам собой вырвался этот мурлыкающий смешок абсолютной радости. Сложно сдержаться, невозможно просто, когда она говорит это так. А то, что в голосе едва уловимым эхом звенит грусть… это дело поправимое. Снова под губами веки, подрагивающие ресницы, ощущение тепла от ее руки на плече. Не грусти, не надо, ты такое солнце...

"Вы можете рассчитывать на меня до моего последнего часа и еще час после него,” - как-то совсем некстати всплыла в голове цитата из какого-то исторического романа, которыми Мэй зачитывался в детстве. Когда была возможность чем-то зачитываться, само собой. Но вслух сказал другое, - вот еще не хватало пугать и расстраивать ее всеми этими мрачными обещаниями. Какие могут быть горести, когда столько радости? “Забыла про тренировку.” Это было очень, очень, очень мило:

- Тогда тебе стоит только позвать. И я буду рядом. Хорошо? А тренировка… да, вот за это мне нет прощенья, но я буду его выпрашивать все равно, - Мэй тихонько фыркнул ей в макушку. Потянулся к медитеку, который негодующе сообщил ему, что утреннее сканирование запаздывает на целых пять минут. А также, что его, Мэя, телеметрия идёт в два потока. Один ему, а второй одному очень любопытному бескаровому “няню”, который, само собой, не преминул, похоже, сунуть свой отсутствующий нос куда не следовало. Мэй отметил себе, что нужно будет с ним поговорить, чтобы не ляпнул чего лишнего. Улыбнулся широко, и даже дурацкие пластинки помехой не были, он их просто не чувствовал, снова коснулся губами ее волос, провел рукой по ее плечу, согревая, - Сейчас без пяти семь утра по корабельному. Надеюсь, что не все еще потеряно… и что можно как-то… наверстать упущенное. Кац должен был уже выбраться из рубки и хочется верить, что он подменил меня на камбузе. Иначе завтрак малость опоздает… А еще я очень боюсь, что моя сила воли меня покинула, так что тебе придется меня выталкивать отсюда силой. Это может считаться за кусочек тренировки? Никогда не видел, как тренируются джедаи...

“Семь утра? Семь?!”

Аэлара чуть было не дернулась - высвободиться из ласковых объятий, подняться, чтобы… Чтобы - что? Ох, да все уже поздно. Она должна была встать еще два часа назад. Душ, медитация, упрощенная тренировка с учетом космического перелета… да хоть волосы расчесать, которые свалялись в совершенно безобразный колтун, а она вместо этого… а она… Ей нестерпимо захотелось провалиться сквозь зе… сквозь обшивку прямо в открытый космос. “Ох, дура…”

Семь утра - это означало, что Раднари уже проснулась. По крайней мере, привычный распорядок всегда был таким,  и если от вчерашней усталости девочка и проспала, то вряд ли сильно… Ох, нет. Мысли перескакивали с одного на другое, путались, сбивались. Нет, Раднари, конечно, найдет чем себя занять - той же тренировкой, да, или… Но… Достойно - недостойно, Кодекс, пример для подражания, уважаемый мастер-джедай - и в первое же утро, вместо того, чтоб организовать ребенку обещанную тренировку, этот самый мастер-джедай валяется в постели с не-пойми-кем. Отлично, просто отлично…

С этим нужно было что-то делать. Она помедлила, не в силах отодвинуться, разомкнуть объятия - так не хотелось терять это ощущение тепла и покоя, хотелось задержать его хотя бы ненадолго, потом собралась с мыслями и сказала:

- Мне… тоже очень хочется остаться здесь. И в сон клонит совершенно невыносимо. Но… мне правда пора. Думаю, Раднари уже проснулась - и то, что она пока не пришла выяснять, почему мастер еще спит, просто… везение. И нет, за кусочек тренировки это не сойдет, программа у нас… слегка сложнее. Так что… и тебе, и… мне надо вернуть силу воли обратно. Я не знаю, как - но надо.

Она осторожно провела ладонью по его щеке, борясь с искушением скользнуть пальцами за ухо, прикоснуться, погладить, чтобы… ох, нет. Ну… разве что чуточку.

- Иначе мы рискуем остаться здесь до самого вечера, и… вряд ли это будет… правильно.

Мэй потянулся за ее рукой, не желая терять ни секунды этой ласки. Прижался, обнял чуть сильнее. Увы, мир вокруг продолжал двигаться, как бы не хотелось обратного. Дела, заботы, обязанности… Больше всего на свете он хотел сейчас продолжить обнимать ее как можно более крепко, зубами натянуть одеяло на них обоих и никуда, никуда не идти. Но…

- Тогда я буду совершеннейшим не джентльменом и не уступлю тебе право пройти первой. Мне б еще как-то… детали моего роскошного туалета найти во всем том хаосе, что мы устроили, - целовать ее напоследок в губы, отдающие соленым железом- горько-сладко. Хорошо. Главное - вовремя остановиться. Вовремя… мерзкое слово, - Спасибо… за все… за тебя. И… если что-то… ну, убрать, заживить, быстро восстановить, то я освобожу медотсек минут через двадцать. Заходи, это недолгая процедура. А я пойду, а то мой сигнальный имплант скоро подаст на меня в суд за неявку на утреннюю поверку.

Сложно. Все сложно. И выскользнуть из ее рук, и добровольно отказаться от тепла. Мог бы - плакал бы. Но вместо слез почему-то ощущение… легкости. Не потому что уходит - потому, что хочет и попробует вернуться. И потому, что где-то внутри продолжает работать маленький, вставший на место кусочек его души.

+4

32

совместно с самым лучшим на свете Кацем и пусть он на себя не наговаривает!11

как выглядит место тренировки

http://4.bp.blogspot.com/-7sYVUNQr82Y/U8K3hn1c6XI/AAAAAAAAAKM/VeDu00LCvY8/s1600/Cargo4.jpg

Грузовой отсек был… хорошим местом, да. Не очень большим, но достаточно просторным для разминочной дорожной тренировки.

Девочка проверила пол ногой - не скользит, хорошо, повела плечами - одежда удобная, ничего нигде не давит и не мешает, сапоги сидят как влитые, удобно, - взяла в руки клинки и легким движением активировала их.

Расслабленная позиция, ноги на ширине плеч, клинки опущены вниз и скрещены концами - “я-жду-твоих-действий”.

- Приступим, - улыбнулась она.

Кац чинно поклонился и вынул из бедренных отсеков два коротких клинка, больше похожих не на мечи или кинжалы, а на заточенные вкруговую кистевые кастеты. Приладил их к своим манипуляторам и оранжево сверкнул очами.

- Базовая симуляция 243\NTZ начата. Данная симуляция предназначена для демонстрации комбинаций рукопашного боя и ближнего боя с применением холодного оружия. En garde!

Дроид резко сместился вперед, так, словно шел на таран, планируя рывком сократить дистанцию между собой и противником. Правый его манипулятор угрожающе понесся к голове девочки.

Раднари “рыбкой” скользнула навстречу замаху, почти стелясь по полу и уходя вперед-влево-и-за спину - левый меч прикрывает голову, правый - целится в ноги дроида.

Кац оценил вероятностные траектории соприкосновения с противницей и, хитренько сверкнув фасетами, сделал шаг в сторону, провернув свой корпус на одном из бедренных шарниров. Вторая его нога описала полукруг - вместе со всем туловищем - и дроид очутился за спиной девочки, легонько шлепнув ту по пятой точке. Кастет при этом оказался спрятан на свое место, так что удар был едва намечен.

- Хорошая атака, маленькая мистресс. Но я - не гуманоид в привычном вам анатомическом смысле. Повторим?

Раднари фыркнула - не то сердито, не то довольно, - выпрямляясь и вставая обратно в стойку, и засмеялась.

- Вот уж точно, на этом Вы меня наверняка еще не раз поймаете. Продолжим!

Кац снова поклонился и вернулся на исходную позицию.

- Я выражаю искреннюю надежду, что не поймаю. En garde!

Повторение - мать учения. Движение вперед и вынос манипулятора с клинком повторяли предыдущую попытку.

Ожидаемо. Не получилось - пробуй, пока не получится. Пытаться поймать на клинок удар дроида в пару тонн весом - дело бессмысленное, поэтому она просто прыгнула, переворачиваясь в воздухе и целясь ногами ему в голову - придать ускорения в сторону начатого движения.

Симуляционная программа отметила опасность оптимального варианта для обучаемой и предложила его более мягкую вариацию. Кац стремительно вскинул манипуляторы вверх, подлавливая свою противницу на прыжке и придавая ей немного большего ускорения - эдакий металлический трамплин, составленный из скрещенных манипуляторов. Как только легкий рогатый снаряд залетел ему за спину, Кац без труда провернул свою верхнюю часть на сто восемьдесят градусов и принял защитную стойку.

- И снова атака выше удовлетворительного. Но вне симуляции вы рисковали бы целостностью нижних конечностей, маленькая мистресс. Вы нуждаетесь в пояснениях?

Раднари перекатилась по полу и вскочила на ноги, сдувая челку со лба. Она не знала, сердиться ли ей или смеяться. Одно она знала совершенно точно: то, что ей давненько так не везло со спарринг-партнером.

- Нет, спасибо, - все-таки засмеялась она. - Мне просто невероятно повезло познакомиться с Вами. Продолжаем?

Нет, повторять своих ошибок она не собиралась. Скорость реакции сопоставима с джедайской, большой боевой опыт, высокая вариативность поведения… да, зря она боялась его поранить, ей бы продержаться против него… ну, для начала хотя бы минуты две. Нет, но для этого нужно переставать филонить - и использовать весь свой арсенал.

Сейчас, - подумала она, надеясь, что по ее лицу нельзя угадать ее мыслей. - Вот сейчас Вы меня атакуете, а я отклонюсь назад и влево, чуть-чуть, самую малость, а потом придам Вам ускорение Силой и клинками, и… посмотрим, кто в этом раунде выиграет”.

И она уже делала именно это - как в замедленной съемке, видя несущегося на нее дроида, и отклонялась, и одновременно с ее пальцев срывался импульс Силы - как...
...хлопнул тяжелым брезентом парус, и промчалась чистая, сияющая на солнце, бирюзово-ясная волна, и запела на ветру, и взвыл ветер в снастях, и…
...и она поняла, что как-то неуклюже, неловко лежит на полу, и над ней склоняется Кац, и… как-то больно щиплет левое плечо.

Раднари скосила глаза - на белой ткани рубашки расплывалось алое пятно. Ткань в этом месте придется зашивать, вот засада.

- Вот ведь незадача, - рассмеялась она. - Кто-то прощелкал все клювом… уважаемый Кац, у вас не найдется под рукой кольто-пластыря или инъектора?

И надо будет разобраться, что такое случилось… может, мастер знает? Наверняка же она слышала… то же самое”.

Кац замер над девочкой, склонившись в странной, переломанной какой-то позе. Он оценивал скорость распространения кровяного пятна, считал объемы исходящей жидкости и прогнозировал глубину пореза, возможные повреждения сухожилий. И находился в продолжающемся состоянии симуляции и глубокого программного раздрая. Прогностический блок отработал верно, демонстрационную атаку он осуществлял согласно протоколу - то есть в три четвертых скорости и в четверть силы. Траектория предполагала уклонение обучаемой, и, более того, обучаемая начала активные приготовления к нему. И тем не менее первая директива, активная в этом его режиме, оказалась нарушена. Ядро просчитывало варианты в поисках допущенной ошибки и активировало протоколы оказания первой помощи, а эмотивный блок генерировал состояния, отмеченные в каталоге как “растерянность”, “непонимание”, “волнение, переходящее в панику”. Глаза дроида мерцали попеременно то оранжевым, то синим, и откуда-то из их фасетчатой глубины всплывали к поверхности фиолетовые искры.

- Увы. Маленькая мистресс. Запас колто-пластырей был пополнен, но в связи с предстартовыми процедурами сейчас упакован в грузовой контейнер за номером 132-2\45. Расчетное время извлечения указанной вами медицинской формы - три часа. Колто-инъекторы входят в стандартную рабочую комплектацию диагностической сканирующей станции, расположенной в медотсеке. Маленькая мисс. Кац настоятельно рекомендует вам проследовать с ним туда. Кац в данный момент времени не может гарантировать ни адекватной аппликации поверхностных средств восстановления, ни адекватности собственных физических воздействий. Пожалуйста. Проследуйте. Для. Оказания. Вам. Помощи.

Раднари испугалась - в первый раз за последние полгода так точно. Ох, что же она наделала?.. Она вскочила на ноги - все ведь нормально, правда, нормально, ну царапина, ну ушиблась, ну бывает - убрала мечи в заспинные крепления и шагнула к нему, тревожно заглядывая в фасеты глаз.

- Кац, милый Кац, что с Вами? Все хорошо, не волнуйтесь, со мной все хорошо, со мной ничего не случилось страшного. У меня… - Раднари лихорадочно соображала. - У меня в каюте есть небольшой запас пластырей, я вроде брала с собой. Я...могу сбегать заклеить царапину, и можно будет продолжить, все в порядке.

Первая директива была вещью четкой и существенных отклонений не допускала. Вред, причиненный действием или бездействием должен быть максимально полно, быстро и компетентно митигирован или устранен. Вариант, предложенный маленькой мистресс, этим требованиям удовлетворял не полностью. Ядро, отвечая на изменившуюся ситуацию, срочно активировало дипломатически-протокольный пакет программ, на который начали активно накладываться сигналы эмотивного блока. Дроид моргнул фасетами, калейдоскопически меняя их цвета:

- Кац испытывает ряд противоречий и конфликтов в своих программных установках, маленькая мистресс. Предложенный вами вариант мои… директивы признают недостаточным. Он не учитывает возможных долгосрочных последствий для вашего здоровья и безопасности. Если… вы будете так любезны, Кац проводит вас в медблок для оказания полноценной медико-диагностической помощи. После этого конфликт будет устранен, и мы сможем вернуться к прерванной активности.

Глаза дроида в продолжении всей этой речи полыхали голубизной с отчетливым фиолетовым оттенком.

Раднари с тревогой - да честно сказать, практически с ужасом - смотрела на разноцветье фасетов Каца. “Конфликт программных установок” - это ведь серьезно?.. Кажется, да, очень... А вдруг он от этого сломается?.. Ох…

- Хорошо-хорошо, - торопливо сказала она, кладя руки ему на манипулятор. - В медблок, так в медблок, Вы только не волнуйтесь…

Честно сказать, отдельную тревогу у нее вызывало то, что она, к своему стыду, очень плохо умела обращаться с дроидами. С разумными - да, тут все понятно и относительно просто. С животными, с птицами, да с любой неразумной живой тварью - вообще без вопросов. Но как реагировать на живое существо, даже слепка ауры которого невозможно поймать в Силе, как понять, что с ним происходит, когда реакции непривычные и странные… Ох.

- Куда угодно, - твердо сказала Раднари. Если для успокоения… программных установок нужно даже опять пройти полное обследование, или что угодно еще - пусть.

- Прошу вас, маленькая мистресс. Обопритесь на меня, если ваша травма причиняет вам дискомфорт, влияющий на моторную деятельность организма, - Кац осторожно, четко артикулируя каждое свое движение, поднялся и осмотрел свою обучаемую. Травма позволяла самостоятельное перемещение, хотя Кац бы предпочел транспортировку с его помощью. Но такового запроса не поступило, так что он, смиряя свои недопустимые порывы и спешку, проводил маленькую мистресс до самого медотсека. Ее руку со своего манипулятора Кац так и не снял, придерживая маленькую ладошку свободной верхней конечностью. Так было проще отслеживать пульс, температуру и все, доступные при тактильном контакте показатели.

- Укладывайтесь, маленькая мистресс. Кац стартует диагностическую программу… стартует… - дроид, подошедший к консоли скана, нажал пару кнопок и внезапно застыл, молча полыхая ярко-фиолетовыми очами.

+3

33

[icon]https://s8.hostingkartinok.com/uploads/images/2018/04/c5b3fa3dd12c06e4a979e31cfa01c173.gif[/icon]

Я иду искать - и не нахожу.
Господи, дай мне капельку куражу.
Господи, дай мне поверить, что дотянусь, смогу...
Я не знаю, в чем -
но
какая разница, в чем я тебе солгу. ©

глава, в которой героиня исполняет народную японскую песню “Атомули ядалато”, что в переводе означает “сомнение”.


https://s8.hostingkartinok.com/uploads/images/2018/04/f7788dff4052d7b520457da129c3fcfe.gif

Мэйлори ушел, и она осталась в темноте одна. Перевернулась на живот, уткнулась лицом в сплетенные руки. Нужно было собраться, встать и пойти… хотя бы привести себя в порядок. Для начала - как следует расчесать спутанные взмокшие волосы, иначе после освежителя они собьются в такой колтун, что уже легче будет срезать. Нужно было…

Тело не слушалось. Тело не хотело ничего - просто лежать в темноте, вытянувшись, медленно погружаться в тихую сладкую дрему и больше ничего, ничего. Она чувствовала себя невыносимо уставшей - и пустой, и гулкой внутри, как древний кувшин из всеми позабытого храма. И никакой силы воли тоже не осталось. “Что со мной творится, - думала она, - что со мной такое…” Ей снова хотелось плакать, и сейчас, в одиночестве и темноте, наверное, можно было бы… Она подняла голову, слепо провела пальцами по зажмуренным векам. Нет. По-прежнему - нет. Жаль… Ей до физической, тягучей, противной боли хотелось - хотя бы сейчас, хотя бы немного - заплакать по-настоящему. Слезы жгли горло - но на глазах не выступали.

Аэлара сжала кулаки, изо всех сил впиваясь ногтями в ладони - и резко, рывком, так, что закружилась голова, поднялась. Недопустимо. Недостойно. Недо…
“Вставай, тряпка. Вставай.”

Включать освещение не хотелось - но было нужно. Она дотянулась, ткнула в кнопку, не глядя, и в комнате начал медленно разгораться теплый свет. Ей не хотелось думать, как она сейчас выглядит - встрепанная, помятая, с припухшими искусанными губами, с кровоподтеками по всему телу. Рано или поздно в зеркало заглянуть пришлось бы, но ей малодушно хотелось оттянуть этот момент.
В любом случае выходить из каюты в таком виде было не-до-пус-ти-мо.
А для этого…

Она сползла с кровати, чувствуя себя так, будто бы несколько часов тренировалась при полной выкладке и с тройной нагрузкой, прошла по мягкому-мягкому ковру, в котором тонули босые ступни - и совершенно неосознанно погладила раскрытой ладонью деревянную панель. Теплую-теплую.

В зеркале ожидаемо отражалась девка с Нижнего Променада Нар-Шаддаа. Вот разве что без потеков туши на щеках -  как же хорошо, что все это случилось с утра, когда она еще не успела накраситься. Но все остальное…

И самое мерзкое было то, что девка была довольна собой.
Просто совершенно довольна собой.

Она отвернулась от зеркала. Смотреть в эти мерцающие затаенной радостью глаза не хотелось. “Это я, - усмехнулась она про себя. - Это я… Вот это растрепанное нечто, растерявшее всякий стыд, прыгнувшее в постель к первому встречному - это я.” Жалко, что в освежителе нельзя было утопиться, как ни старайся.

“И что ты будешь делать дальше? - мысленно спросила она свое отражение, когда наконец смыла с кожи пот и томную усталость, и уже расчесывала волосы перед зеркалом. - Что?”

У нее не было ответа - как не было его и у отражения. Она осторожно, преувеличенно осторожно положила щетку на деревянную - подумать только! - полочку и бессильно сползла на пол. Привалилась спиной к теплому дереву, обняла руками колени, закрыла глаза. Ей невыносимо хотелось лечь, свернуться клубком и не подниматься… какое-то время. Хотя бы немного. Но этого она себе позволить не могла - поэтому просто сидела, изо всех сил зажмурив горящие веки.
И совершенно не понимала, что делать.

“Я хочу, чтоб это повторилось.”
“Я должна об этом забыть.”
“Я…”

Мысли путались, и в груди снова собирался, скручивался горячий колючий комок - так, что было больно дышать. Больше всего на свете хотелось, чтобы боль ушла - или хотя бы понять ее природу, и тогда… Но она не уходила, а нарастала, и невыплаканные слезы жгли, как расплавленный металл.  Больно. Боль-но. Пусть это прекратится. Я не хочу. Я не могу. Я не выдержу. Пусть. Это. Прекратится. Пожалуйста.

“Рано или поздно, так или иначе - прекратится.”

Она могла это сказать с совершенной точностью - “эти воспоминания тоже умрут”. Сколько раз она вот так сворачивалась, скручивалась, исходила беззвучным криком - два? три? или и вовсе один, если по-настоящему? - и все проходило, заканчивалось, стиралось, становилось будто бы небывшим и… Но сейчас было слишком живо, остро, больно.

“В чем дело?”
“Что со мной происходит?”
“Почему?”

“Потому что вот так бывает у тех, кто не ты, - прозвучал далекий голос на грани сознания, и она тихо, глухо взвыла сквозь зубы. - Посмотрела? И хватит. Тебе повезло, ты и вовсе могла этого никогда не увидеть. А теперь вставай и иди.”

Но она не встала и не пошла. Боль стала невыносимой, не-пе-ре-но-си-мой - и наконец прорвалась настоящими слезами. Наконец-то. Она плакала, задыхаясь, захлебываясь, не в силах остановиться, плакала, пока комок в груди не перестал так колоться, пока не растворился, оставив только тянущую медленную боль.

А потом вытерла глаза рукой, неуклюже поднялась, взглянула в зеркало.
Заплаканное опухшее чудовище в прозрачной глади было жалкое и мерзкое.

- Как только ему станет лучше, ты уйдешь и больше никогда не вернешься, - вслух сказала она отражению.

То не ответило, только глупо хлопало покрасневшими глазами. “Мерзкая, мерзкая, слабая тварь…” Она прикусила губу, отвернулась и принялась искать среди баночек и бутылочек то, что позволит ей превратиться в человека - хотя бы в первом приближении. Это - закапать в глаза, этим - смазать веки, этим… Отвлечься на мелкую бессмысленную возню было проще простого, казалось, будто бы ты занята делом, и времени на то, чтоб думать, просто не остается. Вот так, вот так… Глаза болели, будто бы в них насыпали песка, тело ныло, и желание накрыть голову подушкой и никому не показываться на глаза никуда не уходило.

“Больно.”
“Ну и что.”
“Вставай и иди.”

Она дотронулась пальцами до губ, скривилась. Неприятно. Вот тут она ничего сделать не могла, как ни старалась - и, видимо, нужно было все-таки появиться в медблоке. И… и обо всем остальном она предпочла не думать.

Оставалось одеться, заплести волосы в косу - и выйти за пределы каюты, где, как почему-то казалось ей сейчас, ничего нет.
Одна бесконечная звездная пустота.

https://i.pinimg.com/originals/74/30/37/743037d6f931d2d93acfcea098892468.jpg

Отредактировано Aelara (2018-04-12 15:04:14)

+4

34

"- Бэрримор, что у нас на завтрак?
- Овсянка, сэр.
- Бэрримор, что у нас на обед?
- Овсянка, сэр.
- Бэрримор, что у нас на ужин?
- Котлеты.
- УРА!
- Из овсянки, сэр."


Совместно с маленьким рогатым командиром Раднари и глумливой жестянкой Кацем.

Раднари вначале не поняла, что произошло. Она честно направилась на уже привычный лежак сканера, надеясь только, что все пройдет по возможности быстро - руки так и зудели продолжать-продолжать, ну что за чепуха, право-слово, из-за пустячной царапины прекращать тренировку!.. У нее же уже почти что получилось, если б не эта...странная штука… Странная волна в Силе вызывала у нее тревогу, но тут она надеялась, что мастер сможет ей объяснить. В конце концов, ничем… плохим там не веяло. А вот состояние Каца…
Раднари резко подняла голову, поняв, что дроид у консоли замолчал и замер - уже несколько секунд как.

- Кац? Кац, что с Вами? - тихо позвала она, соскальзывая с лежака - как была, босиком. Фасеты светятся - значит, он не отключился. Но... что с ним случилось?.. Раднари закусила губу, в панике осматриваясь по сторонам в поисках хоть какой-то подсказки. “Думай, падаван, думай”, - глуховатый голос в голове был не ее, но источник она знала. Можно… можно… да, нужно найти капитана. Уж он-то точно будет знать, что делать.

Сегодня от вчера отличалось… разительно. Нет, в зеркале все так же отражалась его, Мэйлори Рейнхардта, собственная изрядно опухшая и малость небритая рожа с все тем же (о, пресветлые гайки!) дурацким пластырем с грофетами и не менее дурацкими лицевыми выводами имплантов. Но у сегодняшней его версии было одно… нет, даже два значительных положительных отличия от себя же вчерашней. Чуть меньше стали привычные темные синяки под глазами, которые в последний год уже даже тромболитики не брали - и это странным образом сделало его, Мэя… менее угрюмым что ли. А еще - из глаз ушла привычная ему уже стеклянная пустота. Глядя в которую он постоянно помнил, что вот это вот - не его. Да, почти как его старые, но нет, не его. Сегодня же… да, это было без пяти минут терпимо. А еще Мэй поймал себя на том, что во время всех гигиенических процедур мурлычет какой-то простенький попсовый мотивчик, из тех, что он умел когда-то играть на своей крохотной губной гармонике. Такого с ним не было… давно. В последний раз он так вот… еще в той, прошлой своей жизни.

С бритьем он решил разобраться уже после того, как пройдет утренний скан и, кхм... разберется с теми синяками, что не под глазами. И с лицом, которое под определенным углом сейчас напоминало одну из самых полных и круглых лун Явина-4. Одеваться Мэй не стал - а смысл, если через две минуты все равно лезть в саркофаг? Просто завязал на бедрах полотенце и, как был, - с мокрой головой и босоногий - прошлепал свои три шага до двери в медотсек. Открыл ее и…

Алое, белое и лиловое. Девочка ранена, явно напугана, но не в ступоре и признаков болевого шока нет. Кац же застыл перед консолью с поднятым манипулятором и… и панель перед ним окрашивалась густо-лиловым. Быстрое принятие решений и расстановка приоритетов в стрессовых ситуациях - вот что делает из простого врача полевого медика. Мэй оценил состояние рогатика как умеренно-удовлетворительное, требующее вмешательства, но… состояние его металлического друга, похоже, было критическим.

В два больших шага подойдя к скульптурному изваянию в виде дроида, Мэй развернулся к его лицевой панели и, поднявшись на цыпочки, приложился губами к ее лобовой части. Датчик услужливо выдал текущую температуру: ф-фух, не перегрев. Кажется, это простой программный клинч, и можно было обойтись щадящими мерами.

- Все хорошо. Я здесь, - фраза-реактиватор, наверное, кому-то показалась бы дурацкой, но Кацу она нравилась. Так что пусть тот, кому показалось бы, оставил бы свое мнение при себе. Дроид шевельнулся, лиловый свет волной сменился на голубой. Мэй кивнул удовлетворенно - сейчас старине Кацу нужна будет парочка минут на осознание себя, и все действительно будет хорошо. А ему тем временем стоило бы заняться травмированной девочкой. Выяснение же того, как и что тут произошло, Мэй спокойно отодвинул на потом: не приоритетно. Он повернулся к Раднари и, подойдя поближе, чтобы провести первичный осмотр раны, сказал:

- Все, с ним все сейчас будет в порядке. Пара минут - и он снова с нами. Давай-ка я пока осмотрю тебя, хорошо? Сильно болит? Я сейчас немного сдвину твою рубашку и наложу небольшую скрепку, это не больно. Согласна?

Раднари вначале натурально остолбенела от явления из соседней двери того самого, о ком она только что подумала. Но, прежде чем она успела сказать что бы то ни было или даже поздороваться, капитан успел оценить обстановку и сделать… сделать что-то, от чего Кац… похоже ушел в перезагрузку. Раднари внимательно, как завороженная, стараясь не мешать - по возможности дышать через раз - и не упустить ни одной детали, смотрела за тем, что делает Мэй.
“Магия какая-то”, - успела она подумать с невольным уважением, когда капитан обратился к ней.

- Конечно, - понятливо кивнула она, развязывая пояс и сбрасывая рубашку - все равно стирать и штопать, что уж тут, останется как тренировочная, она, в общем, и была-то не новой... - Вообще-то ничего страшного, просто царапина, вот, смотри, - быстро протараторила она, демонстрируя капитану кофейного цвета предплечье с глубокой царапиной, из которой еще сочилась кровь. - Онемения пальцев нет, кровотечение слабое и прекращается, мышечная активность в норме… а Кац так напугался, и я ничем помочь не могла, что с ним такое случилось?..

И тут она заметила… царапину, рассекающую плечо капитана. Не такую глубокую, как ее, но длинную и… и синяк - там, и еще вот там, и…

Она протянула руку, коснулась этой царапины, и тихо проговорила - кажется, в сотый раз за сегодняшнее утро задавая этот вопрос:

- Мэй, что с тобой? Что случилось?..

Мэй, увлеченно зарывшийся в один из тех шкафичков, которые в изобилии украшали стенку рядом с саркофагом, был крайне сосредоточен на поисках коротких стерильных саморастворяющихся скрепок. Так что на вопрос Раднари он ответил рассеянно, не особо вдаваясь в происходящее - проклятые скрепки по закону вселенского западла лежали в самом-самом дальнем углу, приваленные запасом шовного материала:
- Со мной? Со мной все просто замечательно, спасибо за заботу. Доброе утро, кстати. Ты лучше расскажи мне, что тут случилось у вас? Что такое произошло, что заставило моего несгибаемого железного друга войти в программный клинч? Да, на будущее, если он будет так вот бузить - просто проверь, горячий ли у него лоб. Если горячий, то найди меня. А если нет, то просто скажи: “Я здесь. Все в порядке”. Это его фраза-реактиватор, как раз для таких вот случаев. А-а-а, вот вы где, негодные!

Мэй вытащил скрепки и набор для первичной дезинфекции. Потом выдавил на руки немного перчаточной массы. Потер ими друг о друга и, сформировав стерильную бактерицидную пленку, вскрыл дезинфектант.
- Да, ты диагностировала все верно, - он повернулся к девочке и включил одну из верхних ламп. Направил свет, посмотрел на порез еще раз и принялся его чистить. Мягкие движения, убрать кровь, убедиться, что нет сгустков, протянуть дезинфектантом. - Поэтому сейчас я просто прочищу все, стяну края пореза и прогоню локальный скан, на всякий случай. Потом знакомая тебе уже колто-инъекция и, вуаля, ты снова можешь заниматься своими делами. О, кстати, ты завтракала?

Раднари тихо хихикнула. Кажется, все врачи за работой одинаковые… ну, кроме тех, кто возвышенно и пафосно молчит, не снисходя до разговоров с пациентом. Вот их доктор, там, в школе… Ну, в общем, как-то так же, да. Развлекаясь мыслями о том, что будет, если на Мэя нацепить седую бороду и одеть его в джедайскую робу, она пропустила почти весь процесс чистки раны.

- Я уже позавтракала, да спасибо, - кивнула она. - Уважаемый Кац приготовил для меня что-то...совершенно потрясающее. Но он сказал, что и для остальных тоже что-то готово, что он просто хотел… в общем, поэкспериментировать на мне, приготовив мне национальную забракскую еду. И вышло отлично! А потом мы тренировались, и я… немного оцарапалась, а он за меня испугался.

Раднари серьезно заглянула Мэю в глаза.

- И все-таки. Что с тобой? Или… не хочешь - не говори, но… У тебя вся спина в крови, дай я обработаю хотя бы?

- Оцарапалась? В тренировочной симуляции с этим вот почтенным повелителем поварешек? - Мэй озадаченно посмотрел сначала на Раднари, потом на Каца. Тот выбрал именно этот момент для того, чтобы выйти из своей кратковременной гибернации. Дроид снова моргнул фасетами, переключаясь с голубого на оранжевое и скрипучим голоском сообщил Мэю.

- Капитан. Я хочу, чтобы ты меня деактивировал. И проверил мои базовые директивы безопасности для дип- и сим-состояний.  Мною была допущена непозволительная, непредсказуемая ошибка, которая повлекла за собой травму органического разумного. Я настаиваю на немедленной деактивации и полном техническом осмотре. Это… кажется, ты характеризуешь это как “ужасно”.

Мэй вытаращился на своего компаньона - последний раз с подобными заявлениями тот обращался к нему тогда, когда случайно стукнул Мэя носом о переборку. Но там была уважительная причина: нос и сам Мэй в тот миг были несколько… деревянными, да. Он улыбнулся рогатику, которая с крайне озабоченным выражением лица смотрела на него, и поднявшись, подошел к тревожно шевелящему манипуляторами Кацу.

- Я сейчас, вот как только во всем и со всем разберусь, лягу в саркофаг, мне все равно утренние показатели снять бы. Там заодно и подлечу спину, если ты говоришь, что с ней что-то не так. Она, спина эта, все равно ничего толком не чувствует и нагноиться не может. А тем временем ты, мой бескаровый друг, скажи мне - ты часом головой не бился ни обо что, пока вот не в себе был? Мы ведь с тобой твои директивы буквально на той неделе пересматривали. И на позатой. Меньше надо смотреть голосериалов, вот что я тебе скажу - тогда с большей вероятностью избавишься от паранойи, - Мэй легонько постучал Каца по носовой части его “мордочки”. Потом задумчиво сказал:

- Что-то у вас не сходится, друзья мои гинксы. Раднари говорит, что оцарапалась, ты говоришь, что травмировал ее. - Мэй снова посмотрел на рогатика, вздохнул тихонько: рука руку моет, так, кажется, говорят? - Я не ищу виноватых, поверь, я думаю, что их тут просто нет. Мне всего лишь надо знать, все ли так ужасно, как это расписывает этот вот железный паникер. Если его паника имеет под собой основания, и он подхватил в голонете какой-то мусор на свое программное ядро, то нам с ним нужно знать об этом. Но я вполне допускаю, что он просто преувеличивает. Так что все-таки произошло?

Раднари тяжело вздохнула. Похоже, надо… как-то рассказать с самого начала и до самого конца. Ох, вот стыдоба… Еще и Каца подставила только сильнее, хотя казалось бы - куда уж дальше…

Она сцепила руки перед собой, как примерная ученица, вздохнула еще раз и попыталась рассказать по порядку.

- Мы прогоняли… базовую стимуляцию 243… не помню, - она бросила короткий беспомощный взгляд на Каца, но заставила себя собраться. - В первые два прогона я недооценила… базовые ттх своего спарринг-партнера, поэтому мои атаки или попытки уйти из-под удара были...безуспешными. Однако...оба раза мой...наставник был более чем аккуратен. В третьем прогоне я...попыталась провести рискованный трюк, уклонившись из-под удара в последний момент и придав ускорения атакующему с помощью Силы. Но в момент атаки я… - говорить-не говорить? А как сказать, когда сам не понимаешь, что случилось? А как объяснить то, чего не осознал?  А вдруг это какая-то особая тренировка мастера, а ты...только обеспокоишь всех? - Я отвлеклась, сбилась, и не отклонилась достаточно, а импульс… придала достаточно сильный. Кац просто...не успел бы затормозить. Он… он просто не смог бы, инерция, это… это я сделала ситуацию… такой, - она закусила губу, чувствуя, как ее уши полыхают от стыда, и потом договорила тихо. - Не...не нужно никого деактивировать, пожалуйста, не надо…
Мэй посмотрел на этих горе-заговорщиков со смесью умиления и нежности. Покачал легонечко головой: порой сложности возникают там, где их, казалось бы, и искать не стоило бы. Потом повернулся к пульту диагноста - и последний элемент этой детективной истории занял свое место. Мэй фыркнул и с важным видом сообщил обоим приговоренным… а к чему собственно приговоренным-то?

- Все, благодаря твоим показаниям, Раднари, и этому вот вещественному свидетельству это дело для меня теперь ясное. Состава преступления я, как и ожидал, не вижу. Виноватых - тоже не вижу, вижу только жертв и потерпевших. Кац, тебя я научу, как перенастраивать программу скана на виды, отличные от людей. Давно было пора это сделать, да все… как-то… ну, ты в курсе, да. Научишься - и больше не будешь зависать, пытаясь умилостивить первую директиву и не имея возможности это сделать. И нет, никакой деактивации, никакой санации - в них просто нет нужды, - Мэй подмигнул Раднари, маленькой, нахохлившейся и очень-очень совестящейся сейчас, если верить темно-красным ушкам, выглядывающим из-под белых волос, - а тебя, моя дорогая гостья, я попрошу не отказывать нашему уважаемому Кацу, если он будет преследовать тебя с просьбами о очередном, внеочередном и вместоочередном спарринге с целью поработать над вашим общим контролем и концентрацией. Я искренне надеюсь, что тебе не было с ним скучно, и эта просьба тебя не сильно обременит. Ведь не обременит же?

- Не обременит?! - Раднари даже подпрыгнула, несмотря на все свои попытки вести себя прилично. - Да это было бы, было бы… - она покосилась на Каца и тут же скисла: - просто очень-очень здорово. Но я боюсь что… уважаемый Кац не захочет больше тратить на меня свое время, после этого инцидента...

Она помялась немного, но потом все-таки спросила напрямую, умоляюще подняв брови и сложив руки “лодочкой”:

- Уважаемый Кац, Вы...простите мне мою неосторожность? Пожалуйста? Я буду… очень внимательна впредь, обещаю!

Кац склонил голову набок, став одномоментно похож на большую железную птицу, которая увидела что-то, что ее очень озадачило. Фасеты окрасились глубокой синевой, и он поднял левый манипулятор, протягивая его Раднари в попытке скопировать человеческий жест доброй воли.

- Кац не считает, что вы проявили неосторожность. Кац считает, что ему стоит уделить больше внимания своим прогностическим алгоритмам. И Кац согласен с капитаном в том, что он будет настаивать на дальнейших совместных симуляциях с вами, маленькая мистресс. Поскольку и мне, и вам есть чему друг у друга научиться. Капитан, увы, для этого рода деятельности категорически непригоден.

Мэй сдавленно хрюкнул. Кажется, его металлический друг полностью очухался, раз уж начал привычно проходиться по капитанской небоеспособности. Ладно, эти двое между собой вроде как бы и разобрались, а у него есть незаконченное дело и недолеченный пациент. Пара кликов по панели - и вчерашняя программа, составленная для Раднари, появилась перед ним. Мэй отстраненно подумал, что такими темпами нужно будет заводить девочке историю, все, как в нормальном госпитале. Потом тряхнул головой, отгоняя дурацкие мысли, и принялся вводить новые программные запросы с учетом свежеполученной пациентом травмы.

Раднари очень серьезно пожала протянутый ей манипулятор двумя руками:

- Я тоже думаю, что мне...нам есть чему поучиться друг у друга. Вы просто потрясающий спарринг-партнер, один из самых интересных, которые только у меня были, и я буду... очень-очень рада продолжить обучение. И я рада, что Вы в порядке и на меня не сердитесь, - тихонько добавила она. Потом она обернулась к капитану: - Как будем действовать дальше? Ты будешь меня проверять? Или может… лучше сам, а? - в ее голосе автоматически прорезались заботливые и требовательные нотки - стоило ей только понять, что гроза пронеслась мимо и все отлично.

- У меня, юная леди, есть очень и очень коварный план. И состоит он вот в чем, - Мэй закончил колдовать над программой, зарядил скану новую обойму с инъекторами и похлопал рукой по кушетке. - Ты сейчас заберешься сюда и получишь очередной опыт общения с этой машиной, а мой лучший друг Кац пока сходит на камбуз и принесет мне мой, я надеюсь, роскошный и объемный завтрак. Я же за это время как раз настрою саркофаг и возьму у себя те пробы, которые требуют пустого желудка. Отличный план, как по мне, вот.

В цифровой душе дроида “отличный план” нашел, по-видимому просто живейший отклик, поскольку он снова замигал глазами: синее-голубое-оранжевое-синее и повернул голову в сторону Мэя.

- Как скажете, капитан. Я с удовольствием приму это назначение. Позволю себе заметить, что я счел нужным изменить ваше традиционное завтрачное меню в связи с тем, что вы недавно пережили значительную потерю белков, углеводов и жидкости. Маленькая мистресс, мое почтение, но я вынужден вас покинуть. Надеюсь на скорейшее возобновление наших с вами симуляций. Вы можете уведомить меня о своей готовности в любое время. Капитан, я смиренно удаляюсь. Расчетное время доставки вашей пищи - семь минут.

Мэй скрипнул зубами и кивнул: похоже, что с кем-то все-таки придется побеседовать с глазу на глаз. И донести простую истину: подглядывать - плохо, а быть глумливым ведром с болтами - и того хуже.

Раднари вздохнула и поскучнела - отвертеться от обследования не вышло. Если так пойдет дальше, и на этом корабле ее будут таскать на проверку из-за каждого синяка… ну, она имеет шанс по крайней мере изучить это чудо техники всесторонне и...гм, в основном изнутри, мда.

Она села на кушетку, наконец скинула второй сапог, подтянула ноги к подбородку, еще раз вздохнула и вытянулась во всю длину. Поясницу щекотало холодом, одной ноге было прохладно, второй - наоборот, тепло. Мечи валялись где-то на полу, рядом с окровавленной рубашкой, просто вот поле боя, ни дать, ни взять, и… ну, в общем и в целом, жизнь была не так уж плоха. Особенно если получится-таки загнать капитана в сканер, а то со спины, с боков… да и спереди в общем тоже он выглядел так, будто его полночи валяли по тайтонским косогорам. Так что лечиться, лечиться, всем быстро лечиться!

- Я готова, - подала она голос. - Начнем?

- Какая поразительная сговорчивость. Поехали тогда, - Мэй усмехнулся и запустил скан. Проекцию тела Раднари он снова вывел на боковую панель и придирчиво изучал видимые повреждения, а заодно соревновался с техникой в поисках невидимых. Все было в порядке, так что он оставил девочку инъектору и достал пачку шприц-пистолетов. Щелк, щелк, щелк… за три года эти процедуры стали автоматическими. Венозная кровь, артериальная, пункция спинномозговой жидкости, благо, долбиться в позвонки при помощи толстенной иглы смысла больше не было: все выводилось через специальный клапан на поясничном отделе позвоночника. Работу почек и печени - пусть проверяет саркофаг, не переломится в этот-то раз. Сгрузив полученные ампулы в анализатор, Мэй принялся за настройки аппарата.

Тут добавим, тут уберем… кровь на спине? А-а, ладно, пусть и там пройдется высокотехнологичный гроб, все равно в санблок, чтобы полюбоваться на это непонятно откуда взявшееся великолепие, Мэй не пойдет. Откуда оно? Хатт пойми. Об пол он вчера приложился, что ли?

Раднари смотрела во все глаза, особо не отслеживая, что умная система делает с ней самой. Понятно же, что - скан, кольто-инъектор...скучно. А вот то, что делал капитан, просто завораживало своей отточенностью до автоматизма. “Нет, он совершенно точно врач. И военный, - поняла она с абсолютной ясностью. - И тогда, когда он вчера ко мне кинулся… Это привычное движение… Точно же. Нас учили, при обстреле - прикрывать раненых… Так, да. И он, похоже, делал это все не один раз… привычка, опыт. И отсюда - это все оборудование, отсюда привычка отслеживать все травмы, отсюда…” У нее в голове как будто сощелкнулись детальки головоломки. Не то чтоб она их искала и подбирала, но вот сейчас смотрела - и ей казалось все совершенно очевидным. “Скорее всего, попал...под обстрел, в аварию, или еще какая дрянь случилась, - думала она, уже совсем по-другому глядя на импланты, на которые ей сейчас открывался прямой обзор. - Комиссован, компенсация маленькая… понятно, что не хочет об этом говорить, еще бы…” Да, еще бы, мастера, которым посчастливилось выжить, но остаться с травмами - тоже не любили об этом говорить. Другой вопрос, что среди джедаев таких было мало, джедай обычно или выживает, или… или уж погибает. А сколько простых военных остается вот так, искалеченными… Раднари почувствовала, как ее сердце пронзает острая жалость, боль и слабость перед чужой - общей - бедой, перед которой она, падаван Ордена, со всеми своими маленькими проблемами и бедами, была такой… такой беспомощной и такой жалкой… Она с усилием перевела дыхание. Вот это вот - точно, совершенно лишнее. Может быть, однажды… она его об этом спросит. И, может быть, он ей даже ответит. Может быть.

Программа проверки и восстановления была почти завершена, когда дверь медблока с тихим шипением открылась и на пороге материализовался сияющий как гало голубого гиганта Кац с подносом в манипуляторах. На оном подносе красовались маленькая пузатая кастрюлька с голубым цветочком на боку и смешной крышечкой-пупочкой, плоский половник и глубокая миска. Мэй со все возрастающим удивлением и подозрением смотрел на это… явление. Похоже, что мечте о нормальном завтраке надо было помахать ручкой.
- Ка-а-ц, только не говори мне, что это то, о чем я думаю…

Кастрюлька украсила собой вытащенную откуда-то сбоку тумбочку-каталку, крышка приоткрылась под напором металлической конечности, и Кац торжественно объявил:

- Ваш завтрак, капитан. Овсянка, капитан.

Мэй порадовался тому, что его лицо просто не способно нынче сложиться в то выражение, в которое хотелось его сложить. Уж больно оно было непечатно-выразительным. Он, приподняв одну бровь настолько, насколько мог, выразительно посмотрел на своего компаньона.
- А скажи мне, пожалуйста, - это у нас сегодня месть или месть, приправленная глумежом? И еще вопрос: как я буду это есть, совмещая с процедурой?

Кац, чьи глаза стали глубоко синего цвета, отвечать отказался, прикрывая свою псевдоглухоту звяканьем посуды. Мэй вздохнул глубоко и несчастно, и понял, что свидание с саркофагом откладывается. Есть хотелось, впервые за долгое-долгое время, просто зверски. А если оставить… это стоять до конца всех хлопот, то питаться придется чем-то, по консистенции напоминающим холодный клей для транспаристила. Б-р-р.

Жертва дроидского произвола устроилась за импровизированным столиком и, зачерпнув первую ложку высококалорийной дряни с большим содержанием белка, уныло сказала:
- Знаешь что…  друг мой Кац? У меня возникло большое желание поговорить с тобой тет-а-тет, сразу после того, как я закончу здесь. И, пожалуй, я себе в нем не откажу. Будь любезен, явись потом в рубку перед тем, как нырнуть в свою перечницу. А пока… приятного мне, блин, аппетита. Раднари, ты уже можешь выпрыгивать из этого чудо-агрегата, я думаю, что тебе будет скучно смотреть на то, как я давлюсь этим… “шедевром”. Или ты из тех невероятных существ, кто любит это… это вот? Как вообще забраки к такой еде относятся?

Второго приглашения Раднари не потребовалось. Она соскользнула на пол, подхватила свою окровавленную рубашку и уставилась на кушанье в руках капитана с выражением крайнего омерзения на лице.

- Нет, нам, конечно, говорили, что это полезно… - протянула она с изрядным сомнением, пытаясь попасть в рукава рубашки, но у нее на лице совершенно откровенно читалось “но я-то думала, что взрослые это не едят”. Потом она просияла: - Мэй, а может… не обязательно ее есть, ну, как она есть? Можно же туда чего-нибудь добавить?

Первая ложка пошла. Туго, но пошла. Живот радостно уркнул, сообщая, что нехрен выкобениваться, жрать давай. Мэй зачерпнул вторую, понимая, что завтра - что бы не произошло - он будет готовить себе завтрак сам. Услышав предложение девочки, он только и мог, что грустно хмыкнуть:
- Тут из того, что можно добавить, разве что раствор глюкозы есть. И витамины. Полить сверху, чтобы жизнь была хоть чуточку слаще… И да, это полезно. Но очешуеть насколько же невкусно, а?!

Раднари деловито кивнула, прохлопывая карманы своих штанов. На свет появился: надорванный пакетик с какими-то коричневыми полосками, пакетик, завернутый в еще один пакетик до полного неразличения содержимого, пакетик с каким-то белым порошком (часть просыпалась), пакетик с какой-то сушеной травой (местами дырявый), моток тонкой веревки (“так, это не сюда”, пробормотала Раднари, запихивая его в другой карман), еще три пакетика с немного другими коричневыми полосками, уже целые, маленький складной нож - и на этом рогатый хомяк решил остановиться.

- Вот, - сказала она, деловито раскладывая свои богатства на ближайшей ровной поверхности. - Тебе ее соленой и мясной или сладкой сделать? Я б посоветовала мясо и приправы, вот! Так оно должно стать даже съедобно.

Окинув выложенное богатство быстрым взглядом, Мэй удивленно присвистнул:
- Вот это… набор! С тобой однозначно можно ходить не только в разведку, но и на сенатские приемы. Непонятно, где голодать больше приходится. Хм-м, суровое воспитание велит мне сделать лицо фиркоблоком и отказаться, но вот здравый смысл говорит, что мясо и приправы - это то, что надо. Спасибо, Раднари, это было очень неожиданно, но очень приятно, не скрою. А ты, Кац, смотри и учись тому, что такое настоящая дружба, махинатор ты металлический.

Помянутый “махинатор” с какой-то мстительной точностью плюхнул в капитанскую тарелку еще один половник бурой массы.
- Я полагаю, что данное отклонение от рецептуры не будет во вред вашему организму, капитан. Я также полагаю, что в достаточной мере проявил свои дружеские эмоции, заменив ваш обычный завтрак на этот источник сложных углеводов и протеинов. Вы очевидно в них нуждаетесь.

“После такой-то активности”, - произнесено это не было, но в воздухе зависло ощутимо.

- Конечно, если б добавить мясо на последней стадии готовки, было б вкуснее, - проворчала Раднари, отбирая нужное в горке пакетиков. “Молоко с сахаром надо будет перемотать заново, раскрылось, зараза”, - сердито подумала она, быстро нарезая мясные полоски на узкие поперечные кольца. Копченое мясо, конечно, не размягчится сейчас, но по крайней мере перебьет это… отвратное ощущение, будто ты жуешь хвост хатта. Набрав полную горсть, она щедро посыпала кашу, удовлетворенно кивнула и полезла развязывать много раз замотанный пакетик. Уже на втором слое по медотсеку пополз пряный и чуть сладковатый запах, а когда пакетик высвободился наружу - на контрасте возникло ощущение, будто вы вошли в лавку пряностей. - Прости, с собой больше ничего нет. Все остальное - в каюте, - словно извиняясь, пояснила она, посыпая кашу. Потом строго добавила, глядя Мэю в глаза: - А сейчас - быстро ешь, и в сканер! Кто утреннюю процедуру пропускает?

Раднари тут же прикусила язык, но сорвавшихся слов было уже не вернуть. К тому же бравый капитан в этот момент так ужасно напоминал ей младших, когда они не хотели лечиться и обижались на невкусную еду, что… ну… в общем, в сканер, да.

Мэй с любопытством наблюдал за деловито хозяйничающей девочкой. Почти было открыл рот, чтобы спросить про то, где она применяет все свои богатства и применяет ли их вообще. А то может быть он ее этим лишает запаса еды на черный день? Хотя какие у джедаев могут быть черные дни? Но тут она закончила свои приготовления и… выдала. Мэй от неожиданности аж чихнул. А потом… засмеялся. Свободно, весело, беззаботно. Совершенно так, как делал это тогда.

Отсмеявшись, он чуть виновато посмотрел на маленькую грозную рогатую руководительницу - не сильно ли та обиделась:

- Извини, что я вот так вот… просто ты сейчас до ужаса была похожа на моего учителя. Он тоже все время так строил ребяток из “ходячего” отделения. Мол, ложки облизали форсажем в три креста, - и на просветку, шагом марш! Я чуть не подскочил по привычке, руки по швам, - Мэй зачерпнул ложку своего улучшенного и дополненного завтрака и отдал тому дань. Стало терпимее. Гораздо терпимее. Даже можно сказать, что почти что съедобно. - Шпашибо… оно, угм, и правда теперь вполне похоже на еду.

+4

35

Совместно со всем экипажем этой яхты "Беда" обиженными рошками,
не менее обиженным Кацем и - как ни странно - совершенно не обиженным капитаном

У тебя сто замков, у меня теперь есть ключи,
Языком к животу, по предплечью и вдоль ключиц.
Милый, это сначала приятно, потом молчи.

Растопить слово "вечность", хрусталь превратить в желе,
Ты забыл, что у меня под кожей бронежилет.
Милый, это сначала приятно - так не жалей. ©

Аэлара в последний раз посмотрела в зеркало, изо всей силы затягивая пояс - даже слишком, даже больно. Сейчас того, что смотрело на нее из зеркала, можно было даже особо не испугаться - она хорошо и старательно нарисовала себе лицо. Глаза стали намного свежее, хоть веки оставались припухшими и красными - но тени это надежно скрыли. “Вечером нужно будет заняться этим прицельнее,” - вскользь подумала она. Тщательнее всего она замазывала синяки под глазами - и, всмотревшись, осталась довольна результатом. Можно смотреть без дрожи - уже хорошо…

Оставались губы, и вот тут оставалось только развести руками и идти в медблок. Ко всему добавились еще соленые слезы, и… Зрелище было жалким. Она положила поверх чуть-чуть пудры, поправила контур - поморщилась, процедура была не самой приятной - и общая картина стала намного приличнее. По крайней мере, то, что что-то не так, было заметно не с первого, а со второго взгляда.

Она подняла повыше воротник робы, прикрывая зацелованную шею - хотя бы насколько-то, выпустила из косы несколько прядок, чтоб они немного сбивали внимание, еще раз дернула пояс, стягивая его сильнее, так, что стало тяжело дышать. Зато так не будет соблазна ссутулить спину.

Девушка в зеркальной глади, накрашенная и строгая, смотрела странно и тревожно.
Аэлара отвернулась. В груди было уже не больно - пусто.
“Посмотрела - и хватит с тебя.”

У нее появилось странное желание - выйти в коридор босиком, но она мысленно выдала себе подзатыльник. “Хватит. Хватит… этого всего.” Она застегнула сапоги, еще раз подтянула выше воротник, подумала - и натянула на руки открытые перчатки без пальцев. “Проще уже надеть доспех, раз ты так боишься,” - фыркнул внутренний голос. Она мысленно отмахнулась и вышла за дверь.
Хотя доспех все-таки надеть хотелось.
И глухой шлем, которых она, в общем-то, никогда не носила.

Аэлара малодушно надеялась никого не встретить по дороге - а Раднари найти потом, когда будет выглядеть чуть-чуть поприличнее. А остальные… Дроид не считался, а Мэйлори… они так и так встретятся, верно? И она не знала, хочет ли этого больше всего на свете - или наоборот, точно так же боится. При мысли о нем пустота в груди снова сменилась медленно расходящейся болью. Она машинально прикусила губу - и чуть не вскрикнула, так это оказалось больно. Вот же… Ладно, сейчас с этим что-то можно будет сделать, а потом…

Но нет, не повезло. Дверь в медблок была открыта, и когда она заглянула внутрь, то там обнаружились буквально все - и все выглядели так интересно, что ей показалось, будто она все-таки заснула и видит странный сон из тех, которые потом с трудом вспоминаются и не восстанавливаются по отдельным картинкам в единое целое. “Нет, серьезно?” Взгляд метался от дроида, мерцающего синими глазами и держащего в манипуляторе половник, к Мэйлори, который был одет настолько условно, что все следы сегодняшнего утра были более чем заметны (да что там - цвели на коже ярко и бесстыже, ох, как же смотреть в другую сторону...), и - наконец - к Раднари, у которой на рукаве рубашки расплывалась… Кровь?
Точно, кровь - иначе что же девочка делает с утра в медблоке?..
Что могло случиться, пока она… пока она рыдала и жалела себя?.
Но паники, беспокойства, страха (уже? еще?) не чувствовалось, она бы заметила, значит… Но…

- Кажется, я все пропустила, да? - улыбаться было больно, но ничего, терпимо, бывает и больнее.

Раднари смущенно рассмеялась в ответ на слова Мэя - и только было открыла рот, чтоб - извиниться? сказать про младших? спросить про?.. - а, да какая разница, главное, что он ел, и куда охотнее прежнего, и вот сейчас уже наконец пойдет в сканер - как на пороге показалась мастер Аэлара. Раднари просто так и подпрыгнула, как-то вдруг увидев всю эту сцену со стороны, ее глазами. Она такая...такая красивая, такая… а ее подопечная… растрепанная, в мятой расхристанной рубашке, еще и бардак тут развела…

Раднари начала быстро и беспорядочно сгребать свои пакетики - а, не важно, в животе все равно все перемешается - что-то упало на пол, рассыпая в стороны мелкую белую пыль - ааа, хатт с ним, все равно драный был - она задвинула его ногой подальше и быстро выпрямилась, одергивая рубашку - и запоздало понимая, что мечи и пояс, вместе с сапогами, так и остались лежать на полу, и… и кажется, того, что она - растрепанное расхристанное чучело, ничто не исправит.

- Доброе утро, мастер Аэлара, - смущенно улыбнулась она. - Я тут… немного... сбила расписание нашего капитана, но все уже хорошо!

- Да, у нас троих все уже действительно в порядке. Доброе утро, - Мэй улыбнулся вошедшей Аэларе. Сложно было не улыбаться ей в целом, а уж тем более такой вот какой она была сейчас. Серьезно, строго одетой, задраившей все кингстоны. И улыбающейся едва заметно подрагивающими губами, обметанные края которых пламенели из-под слоя какой-то косметики. Мэй отложил свою ложку, и поднялся из-за импровизированного столика. Раднари суматошно сгребала свои запасы, теряя часть в процессе, - надо бы узнать, что там было, и возместить потерю. Кац изображал приветливый соляной столп с планеты Лот, по недомыслию чьему-то вооруженный поварешкой. Мэй же внимательно осматривал самую красивую девушку в Галактике и быстро тасовал варианты. Самым приемлемым для того, чтобы помочь ей быстро и без лишней информации для длинных ушей было, как это не показалось бы странным - говорить правду. Вопрос как обычно в том, какую и сколько. Хотя… можно было попробовать просто промолчать. - У нас тут небольшая тренировочная травма, но все уже хорошо, всех починили. Кац, будь человеком, сходи-ка ты за уборочным дроном, а? Или хотя бы за шваброй. Я ее вчера в двигательном вроде бы оставил. Раднари, а тебя… могу ли я попросить проследить за ним? А то, судя по моему завтраку, у него все-таки что-то еще осталось… эдакое. Ты же помнишь, что делать, если его заклинит опять, да? Я бы сам пошел, но у меня вот-вот пробы подойдут. Пожалуйста?

Раднари перевела взгляд на мастера, на Мэя, снова на мастера. По всему выходило, что она тут, кажется, лишняя, ну потому что… ну все-таки вряд ли капитан всерьез переживает, что Кац не найдет швабру или… уборочного дрона, да и… не так уж сильно она тут насвинячила, чтоб… а, ладно. В любом случае, если старшим есть что обсудить без ее ушей - ну, значит, так. Было как-то немного - бессмысленно - обидно, но…

Но старшие делают так всегда, что уж тут. Наверное, надо самой стать мастером, чтоб понять.

- Мастер, я пойду тогда, да? - уточнила она на всякий случай. Но Аэлара кивнула, явно не имея ничего против. Ну, по крайней мере, у нее Раднари будет время привести себя в порядок. Потом, когда она сопроводит Каца до нужной точки. Она выскользнула в коридор мимо Аэлары - от той пахло чем-то вкусным, духи, что ли?.. эх, вот… - и дружески кивнула Кацу. - Пойдем?

Кац, обдав напоследок всех остающихся оранжевым пламенем своих очей, с истинно королевским достоинством проследовал за Раднари из медотсека. На самом выходе демонстративно хлопнув по сенсору закрытия дверей, отрезая тем самым Мэя и прямую, как струна, Аэлару от себя и своего неуемного любопытства.

Мэй растерянно посмотрел ему вслед: с его другом все это утро однозначно творилось хатт знает что. Но всему свое время - о причинах всех этих фортелей и странностей он планировал узнать позже. Сейчас же его приоритетом были эти несчастные ало-пламенные красивые губы и их обладательница, которая, похоже, по понятным причинам побаивалась на него смотреть. Чуть меньше алого, чуть меньше пламени точно не сделают их менее красивыми. А что до смотреть… ну, главное сейчас - помочь. Он бы и сам на себя не смотрел порой. Мэй снова повернулся к своему личному солнцу и тихо сказал:

- Пока они там ходят гуськом, давай обработаем твои губы? Правда, чтобы толком все сделать, мне придется немного повредить твой макияж. Ты позволишь? - Мэй, чтобы не терять даром времени, если что, достал из той самой тумбочки-столика две маленькие тубы и пачку салфеток. Стер с рук отработанный перчаточный гель, нанес новый - благо туба с ним так и лежала неподалеку. Распределил, формируя покрытие: вот только грязных лап там и не хватало, да, - Присаживайся вот туда, под свет, пожалуйста. Обещаю, больно больше не будет.

- Да, да… конечно.

Сообщение о тренировочной травме ее успокоило -  такое бывало, и не раз, и не только с Раднари, а и с теми, кто умел драться получше. “Потом надо выяснить, в чем дело, - отметила она себе, - чтоб такого не повторялось. И узнать, как именно она тренировалась - не задела же она себя собственным клинком, это было б совсем уж....”
А вот то, что они остались наедине - не успокаивало совершенно. Аэлара старательно отводила глаза, но, надо было признаться, получалось… не очень. Может быть, не надо было отпускать Раднари, при ней все было бы проще. Проще держать лицо, проще делать отсутствующий вид, проще…

Она села, сцепила руки на коленях, сжала пальцы так, что побелели костяшки. Сердце стучало слишком быстро и слишком сильно. Она опустила ресницы, подставила лицо под свет и… задержала дыхание, сама не зная, зачем. Это не успокаивало, но… вдруг?

- Не бойся, если что, у меня высокий болевой порог, - тихо сказала она, не поднимая глаз.

Мэй отрегулировал светильник так, чтобы он не бил ей в глаза и осмотрел фронт работ. Попутно отметил и сжатые в замок пальцы и попытки не дышать. Вздохнул тихонько и начал очень осторожными и ласковыми движениями салфеткой снимать с губ всю ту пакость, которую девушки обычно используют для создания красоты. И которая то и дело норовит вызвать аллергию, раздражение кожи или чего похуже. Мэй искренне старался не выбраться за очерченный контуром губ рубеж, не повредить то, на создание чего Аэлара явно потратила почти все то время, что прошло… ну, которое прошло, да.

- Я уже давно не врач, но привычка не превращать процедуру в пытку осталась. Она непобедима, - на смену салфетке пришел гель из первой тубы: анестетик, противовоспалительное, антибиотик. А еще - прохлада и возможность улыбнуться, если захочется. Сказать что-то без боли, если захочется. В ином случае Мэй трепался бы напропалую, отвлекая пациента от того, что делает. Но с ней… весь треп сейчас, в этот момент казался каким-то лишним и неуместным. Мэй поймал себя на том, что смотрит на нее и улыбается, как последний дурак. Хорошо, что глаза ее были закрыты и длиннющие ресницы бросали тень на щеки. Губы, освобожденные от помады, алели сами по себе, отблескивая в ярком свете. Мэй с тихим вздохом убрал прохладное - даже сквозь пленку он ощущал эту прохладу, - средство и заменил его на то, что на жаргоне называли “укрывашка”. Гель на основе колто, формировавший тоненькую, но довольно прочную бактерицидную и восстанавливающую пленочку. Которой как раз и можно было прикрыть такого рода заживающие поверхности. - Кхм… тут такое дело. Если ты не любишь клубнику, то скажи - у меня на выбор есть еще какие-то запахи, но они все… менее вкусные. Терпеть же что-то гадкое на губах шесть часов… ну нет уж. Если то, что есть, не подойдет, то придумаем что-то еще. И… попробуй что-то сказать, пожалуйста, можно беззвучно. Нужно понять, все ли я правильно сделал. Сейчас… я могу что-то пропустить. Что-то, что болит. Я не хочу, чтобы тебе было больно. Ни сейчас. Ни потом.

Тихо пискнул анализатор, сообщая, что вышли пробы. Мэй коротко посмотрел туда и снова перевел взгляд на Аэлару.  Проследил взглядом выпущенную из прически прядку, зацепился им за край воротника… и за старательно прикрытый одеждой, но высунувшийся краешек здоровенного лилового синяка.

“Мудак ты, парень. Как есть мудак.”

Он осторожно положил свободную руку на ее сжатые кисти и, наклонившись чуть ближе, так, чтобы можно было говорить шепотом, сказал:
- Прости, пожалуйста. Я не хотел, чтобы тебе было больно… и чтобы вот так - синяки везде, - чуть сжал руку на ее кисти, пытаясь успокоить и как-то извиниться за все, - Если у тебя будет время днем… то я просто настрою регенератор под тебя… и оставлю ждать. Там нажать одну кнопку останется.

Под его осторожными касаниями тупая тянущая боль таяла, исчезала без следа. Что бы еще такое можно было б сделать с ноющим сердцем… Со сбивающимся дыханием. С неудержимо краснеющим лицом. Она зажмурилась сильнее, всеми силами надеясь, что макияж скроет эти проклятые горящие пятна на щеках - хотя бы насколько-то. “Нельзя же так… так…”

Нельзя.

Но и нельзя было приказать себе забыть - насмешка, какая же насмешка, другому можно, себе нельзя… - о том, что он сейчас совсем близко, и можно протянуть руку, коснуться, прижаться губами к царапинам и синякам, которые она сама и оставила, и можно снова ощутить все то, что… Щеки полыхнули таким огнем, что сейчас, казалось, это не скрыл бы и глухой шлем.

Кажется, он хотел, чтобы она что-то сказала. Что-то… важное. Ответила на вопрос. “Можно беззвучно…” Нет, как же можно так ответить? Мысли путались, и она чувствовала себя совершенно беспомощной - как никогда раньше. Буквально только что она была собранной и сосредоточенной - но все снова рассыпалось, рушилось под руками, и… “Так нельзя. Нельзя…Слабая, слабая, слабее ребенка, бери и делай, что хочешь. Нельзя…”

Он наклонился еще ближе, и она с трудом удерживалась от того, чтоб не вслушиваться, не всматриваться - “что он чувствует, что он думает, как ему сейчас?” Рука, теплая и уверенная, легла на ее сжатые до боли пальцы, и ее голова пошла кругом так, что показалось - она сейчас упадет. Так… нельзя.

Она открыла глаза, взглянула на него - снизу вверх. Сказать, что-то сказать… А. Точно.

- Мне не больно, что ты, - голос звучал хрипловато, но губы уже не ныли, и это было хорошо. - Все в порядке. Я тоже… была вовсе не образцом сдержанности.

Она осторожно высвободила руку, провела пальцами по его плечу, на котором алела недавняя - совсем недавняя, да…- царапина.

- Это ты меня прости, я… И тебе самому не помешал бы регенератор, - нужно было убрать руку, но она медлила, медлила. - Ты что-то… спрашивал про вкус лекарства, да? Мне… все равно. Не имею ничего против клубники.

Невыносимо тянуло облизнуться - вот так, поднимая на него затуманенные глаза, приоткрыв влажные губы, и… Она подумала, как это выглядит с его стороны - и не удержалась, коротко выдохнула. Ох…

Но… почему бы и нет?
Если бы тут была Раднари, и если бы она - вдруг! - была в курсе всех моральных терзаний одного мастера-джедая, она бы повторила за своим наставником бессмертное - “ну, сгорел сарай - гори и хата”.
Это было невыносимо, невозможно точно.

Она, не отрывая взгляда от его лица, приоткрыла рот - как же это, как же… - и осторожно дотронулась кончиком языка до уголка губ, чуть заметно, чуть…

- Мне..  сказать что-то… еще?

Бух! Бух! Бух! Сердце, казалось, мигрировало со своего места куда-то в горло, и стучало, гремело там, пытаясь вырваться наружу. В голове разом не осталось ничего из того, о чем Мэй думал, когда увидел ее десять минут тому. Ничего о том, что “все правильно, парень, она хочет от тебя отгородиться, и все в ней сейчас просто кричит об этом: одежда, идеально прямая спина, до судорог сцепленные пальцы”; о том, что “это было просто продолжение сна, сказка, которая на час стала реальностью”; о том, что “то, что она сказала… забудь, парень, королевы не хотят и не любят шутов, мир устроен совсем-совсем иначе”. Все это просто ухнуло куда-то, во тьму, в бездну, вместе с робким опасением, вместе с ростками отчаяния и печали.

“Да… но…”
“Нет, ты не…”
“Я не…”
“Она… она…”

“Заткнись.”

Мэй диким усилием резко выдал это вот обоим: и внутреннему паникеру и долбаному медитеку, который снова отметил тревожной трелью в его голове абнормальный подъем всего и сразу. Нормальный. Нормальный подъем.

Как Мэй умудрился отрубить к хаттам всю исходящую из медитека телеметрию и закрыть дверь на свой личный код - он и сам сказать не смог бы. Потому что это был не он, точно. Мэй же смотрел на ее алые полные губы, на раскрасневшиеся щеки и мелькающий кончик языка. Тонул в ее блестящих, широко распахнутых темных глазах окончательно и бесповоротно. Утро что у него, что у его тела снова стремительно становилось очень и очень добрым.

Соображая примерно ничего, не осознавая толком, что делает он и что происходит вокруг, он медленно провел подушечкой большого пальца по нижней губе Аэлары, остальными придерживая ее подбородок, очерчивая его контуры. И не было в этом касании ничего врачебного, ничего процедурного. Только чистое восхищение, ласка и такое же дистиллированное желание. Собственные же его губы обхватили ее указательный палец, который так неосторожно касался его плеча: чувствуя, растягивая поднимающуюся изнутри жаркую волну. Мэй не выдержал и втянул этот палец с острым коготком чуть дальше, чуть сильнее, коснулся его языком, ощущая шероховатость кожи, тепло. И совершенное, неразбавленное удовольствие.

http://38.media.tumblr.com/fec44eccca237c66129e709cb18a888b/tumblr_nkomyme9Do1txnmcao1_500.gif

“Так нельзя,” - мелькнуло что-то на грани сознания и угасло. В ушах стучала кровь, сердце билось все быстрее и быстрее. Ее бросило в жар, туго затянутый пояс мешал дышать, и хотелось распустить его, расслабить хотя бы немного. Но она замерла под осторожной лаской, не шевелясь, так остро, так по-настоящему ощущая каждое касание. Снова хотелось еще. Хотелось большего.

“Что же ты делаешь со мной…”

Было странно - неужели это ее совсем недавно скручивало бесконечной ледяной судорогой, неужели это ей казалось, что “так бывает у тех, кто не она”? Неужели?.. Горячая волна желания смывала все - сомнения, опасения, страхи и отголоски далекой боли. “Ты есть”. “Я есть.” “Здесь и сейчас - мы есть.”

“Что же делаем - мы оба…”
“Я не должна…”
“Я не…”

Все, что было должно и не-должно, нужно и не нужно, вылетело из головы. Она забыла о том, что скоро должна вернуться Раднари, а с ней и Кац - ну сколько же можно искать уборочного дрона, не час и не два же… и перед девочкой никак нельзя показываться в том виде, в котором она будет после… после… да и для всего этого было совершенно не время…  совершенно… не…

Не опуская взгляда, она поймала губами его палец, коснулась языком, дразня, неосознанно повторяя - его движения.
Осторожно. Нежно. Ласково. Потом - чуть прикусить зубами. Потом… Смотреть в глаза. Смотреть на него - снизу вверх, пусть думает о том, что… Пусть... Чуть податься вперед, обхватывая палец губами, потом - назад. Вперед - назад. Чувствовать, как нестерпимый жар охватывает все тело. Как - тебе? Тебе - нравится? Знаю, что да. Слышу. Ощущаю. Все - так.

“Что же ты делаешь со мной…”
“Что я делаю с тобой…”
“Что мы оба…”

Горячо. Легко. Сладко. Игра, в которую сейчас играют двое. И ему безумно нравится и сама игра, и та, с кем он начинает и до боли в груди хочет продолжить эту партию. И следующую за ней. И еще много-много. Шелковистая кожа под пальцами, а контрастом ей - влажный язык Аэлары, который неожиданно вступает в дело.

Мэй посмотрел на нее из-под ресниц, лукаво и приглашающе. Да, так ему однозначно очень нравилось, пусть сам он и находился в довольно скованной и не сильно располагающей к шалостям позе.
“Будь со мной.”
“Играй со мной.”
“Живи со мной.”
“Люблю тебя.”

Собрался сделать свой ход, легонько прикусив ее палец, но… Женское коварство просто не знало границ. То, что она делала, то, что он видел… Стон вырвался из горла сам собой, долгий, приглушенный. Зубы едва-едва успели коснуться поверхности кожи, по его спине прошла длинная, казалось бы, невозможная волна удовольствия. Что-то не сильно, но мешало, но что именно - сейчас не было ни малейшего желания разбираться. Свободная, уже свободная его рука, из которой минуту тому на пол выпала туба с “укрывашкой”, медленно протянулась к ее затылку; пальцы прошлись по заплетенным в косу волосам, скользнули ниже, туда, где между высоким воротником и косой была полоска обнаженной кожи. Приласкали, задвигались в унисон с Аэларой. Вперед - назад… вперед - назад...

О-ох…
Мэй застонал - так долго, так сладко, что по ее телу прошла дрожь, и нестерпимо захотелось услышать его еще раз. И еще. “Ни-за-чем. Просто так. Хочу…” И опускать ресницы, и снова вскидывать взгляд, и любоваться им - при свете. Мэй. Мэй. Мэй-ло-ри. “Что же ты со мной делаешь…” Ей казалось, что она становится слабой - или расслабленной, и ей хочется распустить пояс, и расплести волосы, и…

Когда его рука легла ей на затылок, Аэлара чуть не застонала в голос - так ей бросилась в лицо кровь, так ей стало жарко и душно. Да, вот так. Сладко… Она смотрела, смотрела на него снизу вверх, сквозь ресницы, будто старалась запомнить его целиком, всего, как есть. Так… хорошо.

Мало. Ей хотелось еще. Она прищурилась, еще раз скользнула языком по его пальцу и разомкнула губы, и осторожно высвободилась из его рук, чуть отстранилась, глядя на него, лаская взглядом и улыбаясь. “Так хорошо. Ты красивый, какой же ты красивый. Что со мной творится, что ты сделал со мной, что…” Сердце замирало и начинало биться с удвоенной силой, и воздуха не хватало, и по всему телу волнами проходила дрожь. Она сладко облизнулась, скользнув взглядом по оставленным ей же утром следам на светлой коже, по царапинам - и ниже, по дурацкому полотенцу, и…

М-м-м. Как интересно.
А если…

Аэлара протянула руку, лукаво сверкнув глазами из-под ресниц, развязала узел, и полотенце соскользнуло на пол, и…“Так-то лучше… Так - намного лучше.” Губы тут же пересохли, и она облизала их еще раз, запоздало вспомнив, что, наверное, этого делать было нельзя. Но… и пусть.

иллюстрация, кхм

https://78.media.tumblr.com/e8c4c85e319f518f620aaa9508757060/tumblr_ncpy631olK1tlfz2ho1_500.jpg

Она ощущала свое тело таким слабым, таким текучим, будто бы в нем вовсе не было костей. Слабое, жаркое, глупое тело… Глу-по-е. Она опустилась на колени, запрокинула голову, глядя на него, вслепую провела ладонями по его бедрам. Ей было жарко, сладко и весело. Хотелось прикасаться к нему, дразнить, слушать, как он стонет, как…

“Мой, - подумала она и сама испугалась этой мысли, и отмахнулась от глупого страха, и повторила про себя еще раз, и еще. - Мой.”

Губы. Язык. Осторожно и ласково, потом - настойчивее и жарче. Глубже.
Мой.

Когда Аэлара начала отстраняться, он неосознанно потянулся за ней. Это было так, будто она - магнит, сильный, не-разорвать-не-уйти. А Мэй - всего лишь крохотная железная стружка, которая просто не может, не может больше оставаться одна. Руки бессильно повисли вдоль тела, пальцы разжались.
“Уходит?”
“Не… не надо…”
А потом Мэй посмотрел в сияющее внутренним ее светом лицо, на то как она проводит язычком по губам, на то…
“Я не ве-рю.”
“Со мной?”
“Не-воз-мож-но.”
Но тонкие пальцы уже что-то делали с его… одеждой? И мгновение спустя телу стало гораздо комфортнее, намного удобнее. Правильнее. Вот только…
Мэй стоял, словно громом пораженный. Всегда слышал эту фразу и скептически хмыкал - метафора, преувеличение. Так не бывает. Но так - было. Она действительно это делала. С ним. И… и ей нравилось? Нравилось. Так не бывает. Не бы…

- А-ах! - то ли стон, то ли глубокий выдох, пальцы рук сжимаются-разжимаются, бедра под ее ладонями двигаются сами, то ли сопротивляясь, то ли помогая ей. Помогая… Как хорошо! Как же ему бессовестно хорошо с ней в этот миг. Мэй хочет видеть ее, вот так, сейчас, потому что… Красивее и любимей ее не было и не будет. Но острый пик наслаждения - нет, не вершина, просто… просто ощущение полноты, правильности, невозможной легкости и жара - запрокидывают его голову назад, вырывая из груди еще один тихий стон. И еще. И еще. Каждое ее движение заставляет хотеть большего, хотеть еще.
“Так не быва…”
“Так есть.”
“Так есть!”
“Люб-лю-те-бя…”

Мэй с усилием вернул взгляд назад, к ней. Так хочется видеть ее сейчас, так хочется... Сердце прыгнуло в груди, в горле, высоко-высоко.

“Я - твой. Бери, делай что хочешь. Я верю тебе.”

Не мысль - чистое, сплетенное с острым, ярчайшим наслаждением, ощущение. Мэй безотчетно положил руку ей на затылок: не направлять, не влиять… просто ощущать. Ритм движений, гладкость волос под зарывшимися в них пальцами, ее осязаемость, ее присутствие… А-э-ла-ра.

- А-ах! - и новый пик, выше, ярче, острее. Так - есть. И Мэй стонет, забыв про сдержанность, про то, что в мире еще кто-то есть, кроме них. Громко, выплескивая ту страсть, то наслаждение, что иначе просто разорвут его изнутри.

…и снова - чужие эмоции обрушились волной, плеснули с такой силой, что голова - в который раз уже за это утро? - закружилась. “Так не бывает, нет, я... “ Она снова не разбирала оттенков, мелочей, она просто чувствовала эту бесконечную радость, нежность и - удивление? Какая-то странная… невозможность поверить? Что? Она слышала эту - тревожную? нет, нет, что-то похожее, что-то… - нотку и не понимала - почему? Странные, странные мысли плыли, тонули в жаркой истоме, выныривали и тонули снова, и рассыпались, и путались. Нет, все-таки… в этом же нет ничего особенного… в том, что она делала… если бы… но…

Потом. Неважно. Сейчас - все неважно.

Его радость. Его наслаждение. Его стоны - громче, еще громче, так - хорошо… Вот что важно, вот что сейчас имело значение - во всем мире. И ничего больше не было. И все остальное было не нужно, не важно, не…

“Что же ты делаешь со мной…”
“Во что я превращаюсь…”

Он осторожно положил ладонь ей на затылок, зарылся пальцами в волосы. Она чуть улыбнулась уголком губ, не прерываясь - ни на секунду, нет, ни-за-что… Потянулась, накрыла его руку - своей, направила - вот так, веди, покажи мне, как нужно, быстрее или медленнее, как тебе хочется, как тебе нравится...

“Я с тобой. Я твоя. Здесь и сейчас…”

Это постепенно стало похоже на сжатую до предела пружину. Сильнее, еще сильнее, а ее рука подсказала, что да… не управлять, но направлять. Показывать, двигаться вместе-вместе-вместе, сжимая, стягивая туже и туже эту горячую, раскаленную спираль наслаждения у него внутри. Движения бедер стали резче, в груди было горячо-горячо, губы хватали раскаленный воздух, в коротких перерывах между стонами. Мэй потерялся в своих ощущениях, слишком приятных, слишком ярких. Вторая его рука бесконтрольно улеглась на ее щеку, спустилась по ней к шее, передвинулась ей на спину. Прижать ближе, нежно, но настойчиво, не-от-пу-скать.
“Я так хочу быть с тобой.”
“Ближе.”
“Теснее.”
“Люб-лю-те-бя.”

Крохотный миг затишья, око бури - Мэй ошеломленно смотрит в ее глаза, не оторваться, не расцепить… И пружина внутри распрямляется. Резко, мощно, не остановить, не вернуть назад. Удовольствие выгибает его, - удержаться бы на ногах, но этих мыслей нет, ничего нет, - только он и она…
“Я больше… не…”
“Как хорошо”
“С тобой.”

Мэй закричал от острейшего наслаждения, совершенно не слыша своего крика. И одномоментно с этим все вокруг пришло в движение. Яркими всполохами рванули вверх датчики на консоли скана, развернулась-свернулась и снова развернулась вереница проекций на боковом экране. Откинулась с легким шипением крышка саркофага, а сам он замерцал и запереливался разноцветными огоньками, словно праздничное дерево в День Жизни. Носилки отошли от материнского устройства и беспорядочно задрейфовали неподалеку от него. Анализатор звякнул чем-то внутри себя и начал выводить в воздух голограмму отчета о проделанной работе. Со стороны можно было бы подумать, что в воздухе вокруг двоих бушует разноцветная цифровая метель.

+4

36

совместно с не менее обиженным Кацем

“Вот так всегда”, - грустно подумала Раднари, когда за ней закрылась дверь. - “Даже если старшие такие… хорошие и с ними так интересно, у них обязательно случается то, при чем младшим лучше не присутствовать”. Как правило - это обсуждение этих самых младших, их ошибок, проступков и… Мда, и потом ей обязательно припомнят все - и то, что она выглядит как чучело, и ошибку на тренировке, и бардак в медотсеке… Раднари поддернула рубашку (драная, в крови, ох, чучело, как есть… а мастер-то, мастер одета… просто как с картинки, как всегда… эх, и как у нее это получается, просто фантастика какая-то…), поправила свешенные на одно плечо мечи и задумчиво сказала Кацу:

- Скажите, уважаемый Кац, не вызовет ли… конфликта программ, если я предложу Вам совместно найти уборочного дрона и отправить его в медотсек, не… мешая никому своим появлением там? - и грустно добавила: - Мне кажется… наше присутствие там будет несколько… лишним. Как думаете?

Эмотивный блок Каца в последние два дня перманентно генерировал странные состояния, которые требовали оценки и анализа. Вот только со временем для этого было никак. Рутина, забота о пассажирах, потерянные в результате перезагрузки некоторые объемы информации, подлежащие ускоренному восстановлению. Короче, выделить мощности еще и на анализ того, откуда берется та или иная эмоция, не представлялось возможным.

Вот и прямо сейчас Кац регистрировал формирование и взаимодействие одновременно нескольких нечастых для себя состояний. “Любопытство”, “опасения”, “скепсис”... И все это вертелось вокруг капитана и его непонятной утренней активности. Он в очередной раз проверил капитанскую телеметрию и... окончательно удостоверился в копулятивной природе утренних и свежих, сиюсекундных регистрируемых заново пиков. Теория о том, что капитан с утра размножался, несколько пошатнувшаяся после регистрации Кацем у раздолбая множественных гематом и неглубоких повреждений капилляров и эпидермиса, которые могли быть оставлены и дракой, снова взмыла на первую ступень пьедестала вероятности. Он суматошно полыхнул глазами, и попробовал продолжить наблюдение. Система ответила на эту попытку внезапным отказом, подтвержденным капитанским кодом доступа. Кац зарегистрировал формирование еще нескольких новых состояний: “раздражение”, “одиночество” и… “обида”. Анализ! Срочно требовался полный анализ!

Переключение на вопрос Раднари дало бедному дроиду, истерзанному непривычными для себя эмоциями, некоторую передышку. Он склонил голову, изучая проявляющую признаки нервозности и какой-то растерянности девочку и, одномоментно с этим получив сигнал о закрытии двери все тем же капитанским кодом, имел сообщить:

- Полностью поддерживаю ваше предложение, маленькая мистресс. Конфликта директив оно не вызывает. Более того, я опасаюсь того, что именно дословное выполнение просьбы капитана Рейнхардта приведет к угрозе чьему-то здоровью и, как следствие, к конфликту. Так что вы предлагаете весьма разумную вещь. Позвольте так же осведомиться о том, что вы предполагаете делать вместо возвращения в место предыдущей дислокации. У вас есть какие-то определенные пожелания?

- Угрозе здоровью? Конфликту? - моргнула Раднари, растерявшись вконец. - Я не… я не очень Вас понимаю…

Вроде бы капитан как-то… не похож на человека, склонного к рукоприкладству, особенно по… таким пустякам. Но… но… Раднари поняла, что если бы она сама была дроидом - прямо сейчас у нее наверняка бы заискрили микросхемы. С другой стороны… кажется, она как-то опять совершенно случайно полезла не в свое дело. И… и наверное это совсем не дело, да.

- Я думаю, - вздохнула она, пытаясь не заострять внимание на своем неуместном вопросе, да и в целом… ну, как-то переключиться со своей глупой и иррациональной обиды, - найти дрона, а потом… поскольку в ближайшие пару часов тренировки мне ну...нежелательны… закинуть мечи в каюту, взять другую рубашку, и… после этого я в принципе совершенно свободна. Вам будет нужна какая-то помощь?

- Вы можете сопроводить меня для выполнения оставленной без внимания кухонной рутины, маленькая мистресс, - Кац вышагивал четко, словно на параде, но деревянные половицы глушили его цокающие шаги, что несколько умаляло ощущение общей суровости. - Также я настаиваю на том, чтобы вы передали поврежденные по моей вине вещи мне, для чистки и ремонта. - фасеты сверкнули глубокой-глубокой синевой и Кац продолжил. - Капитан же обладает стереотипной для его половозрастной группы реакцией на резкие внешние раздражители. Особо остро эта реакция проявляется по утрам, во время осмотровых процедур. Самым тяжелым предметом, который он за весь отчетный период в ее результате отправил по направлению ко мне, был стул. Если сейчас мы реализуем его же указания, то мой прогностический блок выдает около девяноста процентов вероятности того, что коллизия стула и кого-то из нас повторится. При коллизии стула с вами, маленькая мистресс, и наступит программный конфликт. Моя первая директива - обеспечивать вашу безопасность и она же предполагает обеспечение безопасности капитана. В данной ситуации даже наличие эмотивного блока не может гарантировать верного разрешения дилеммы. Я ответил на ваш вопрос?

Раднари… скажем так, удивилась, и сильно. Капитан… стесняется своих утренних процедур? Аж настолько, чтоб кидаться стульями? Почему тогда он… никак не выразил свое возмущение их вторжением? С другой стороны, зачем бы Кацу ей… врать? И может ли он вообще это?..
И тут она, как ей показалось, сообразила.

- Это… из-за овсянки, да? Он, по-моему, здорово на нее разозлился… хотя нет, не разозлился, скорее удивился и расстроился, - она подумала еще. - Мне... показалось, что он ждал какой-то другой еды. А почему Вы сделали ему именно овсянку? Конечно, я готова Вам помочь на кухне, и сейчас, и потом, когда угодно. Я люблю и… вроде как неплохо готовлю, ну, по крайней мере, никто не жаловался до сих пор, - она пожала плечами, и тут сообразила: - Кстати. Время завтрака уже давно прошло, а мастер все еще голодная. Как думаете, может, отнести еду к медотсеку? Чтоб она не забыла опять поесть, когда… когда они закончат разговаривать?

Она усилием воли проглотила обиженное “когда они закончат обсуждать то, что не предназначено для моих ушей”. В конце концов, падавану Ордена не пристало дуться… так откровенно. Да. И тем более вслух, и тем более при ком-то еще.

Кац заметил за дверкой в стене искомый ими изначально объект и дал команду на активацию дрона-уборщика. Маленькая серебристая полусферка радостно пискнула и довольно шустро понеслась в сторону медотсека. На порожке дрон выпустил шесть толстеньких, снабженных колесиками лапок и, смешно переваливаясь, преодолел препятствие. Кац цепко проследил за этими маневрами и сделал себе пометку: “заменить сервомоторы на третьей и пятой конечностях у второго уборщика, докупить запасных частей”.

Вопрос о связи овсяной каши и изменений в эмоциональном фоне его компаньона требовал некоторого осмысления, так что Кац затребовал часть своего ресурса, отвечавшего за контроль над освещением в оранжерее, и релоцировал его на анализ. Все это заняло целых двенадцать миллисекунд корабельного времени. Записей о таких медленных расчетах у себя ПЗУ Каца не хранило уже очень давно. Похоже, пришла пора провести небольшое техобслуживание. Но на вопрос Кац ответил, хоть и с некоторой непозволительной задержкой:

- Из известных мне источников данный продукт считается у вида, к которому принадлежит капитан, диетическим. И предназначенным для компенсации и восполнения дефицита определенных групп веществ. Я изучил физиологические показатели капитана и счел целесообразным заменить блюда, которые он предпочитает на завтрак обычно. Видимо, несоответствие действительности его ожиданиям фрустрировало капитана. Ваше предложение об оказании помощи голодающим, маленькая мистресс, выглядит разумным. Опираясь на сказанное вами, я вношу следующее предложение о разделении поточных обязанностей: я занимаюсь подвергшейся небрежению с моей стороны кухонной рутиной и выдаю вам требуемые блюда. А вы осуществляете их сервировку. После этого мы доставляем завтрак на место и уповаем на то, что диалог капитана и мастера не будет чрезмерно продолжительным. Иначе завтрак может утратить часть своих питательных свойств и изменить органолептические характеристики. Неотвратимо изменить. - Кац поднял вверх правый манипулятор, акцентируя внимание на том, что подобный исход был бы крайне не желателен. Тыкнув пальцем в небо и выразив таким образом все свое негодование по поводу холодной еды, он продолжил. - Все эти процедуры по моим расчетам займут около двадцати минут. Маленькая мистресс имеет возражения? Маленькая мистресс хотела бы после выполнения наших планов ознакомиться с чем-то в области центра управления кораблем? Кац вынужден будет отправиться туда для коррекции последовательности проколов пространства. И был бы признателен за сопровождение.

Раднари было думала посоветовать что-то насчет овсянки и того, как можно было б сделать ее вкуснее - но как-то постеснялась, опасаясь обидеть заботливого дроида. Тем не менее она твердо решила про себя, что постарается принять участие в приготовлении следующего завтрака. И даже если потребуется сделать новую порцию овсянки по физиологическим показателям (каким, кстати, интересно?), можно будет ее сделать… как-то более съедобной. Сложно, но можно. А то капитана было как-то жалко, даром что… а, ладно. “Главное, чтоб мастеру не была тоже овсянка”, - озабоченно подумала она. - “Хотя вроде бы физиологические показатели у нее были в норме… но мало ли что может понимать под этим дроид!”

- Мне кажется, это отличный план, - серьезно кивнула Раднари.

http://www.familio.ru/upload/iblock/318/318fc79eaaedc92c41eb9083e3499850.jpg

К счастью, завтраком для мастера Аэлары оказалась совсем даже не овсянка, а маленькие симпатичные… бутерброды? Как обозвать эти штуки? По крайней мере, выглядели они очень аппетитно и пахли тоже вкусно. Раднари невольно облизнулась, пока красиво раскладывала их по большой тарелке - но чужой завтрак священен! Она-то уже поела… правда, давненько уже, но поела ведь. А мастер Аэлара - нет! И это совсем не дело.

Раднари осмотрела творение рук своих, подумала, подумала еще - надо это все как-то украсить! Чтоб совсем красиво было… Она огляделась по сторонам, нашла на тарелке, которую еще не успел прибрать Кац, два оставшихся от ее завтрака кусочка какого-то вяленого мяса и старательно сложила их в эдакое кривоватое сердечко. “Вот теперь совсем хорошо”, - довольно улыбнулась она, накрыла блюдо баранчиком, прихватила с собой табуретку и отправилась обратно.

“Глав-но-е-не-у-пасть-сно-ва”, - тихонько повторяла она про себя, пробираясь по коридорам и лесенкам “Безмятежности”. Тарелку, как вещь хрупкую и требующую сосредоточенности, она несла перед собой руками - важно, как какой-нибудь альдераанский церемониймейстер несет королевскую корону на подушечке. Табуретка летела следом. “Вот бы капитан порадовался такой картинке”, - фыркнула она мысленно, и тут же табуретка вписалась в неучтенный угол. - “Ой…” Пришлось опустить табуретку на пол, вернуться назад и внимательно осмотреть место столкновения. Но, к счастью, угол почти не пострадал, только на самой табуретке прибавилась длинная светлая царапина. Раднари закусила губу - вот ведь растяпа, а...

Ос-то-рож-но, мед-лен-но. Уф, вот, наконец, и дверь в медотсек. Раднари без особой надежды толкнула ее рукой - само собой, заперто. “Нет, если они там сейчас обсуждают детали будущей операции, я… я… я просто очень на них обижусь… расстроюсь, да. Очень”, - обиженно подумала она, пристраивая тарелку на табурет - чуть сбоку, напротив двери, так, чтоб выходящий не налетел на конструкцию. Отступила на шаг, любуясь делом рук своих, и вернулась на кухню, где Кац по-прежнему что-то расставлял и структурировал, наводя идеальный порядок.

- Задача выполнена, шеф, - весело отрапортовала она. - Готова оказывать дальнейшую посильную помощь.

Кац, завершивший упорядочивать посуду, мебель, полы, стены, ложки, вилки, стаканы и запчасти игрушек в капитанском ящике для разных мелочей, с какой-то мрачной ожесточенностью натирал суконкой самогонный аппарат. Тот яростно блестел, поскрипывая и попискивая под суровым железным манипулятором, но Кацу этого было недостаточно. Все должно быть идеально! А оно… оно было очень и очень далеко от этого.

Краткий анализ своего внутреннего эмоционального состояния привел к неутешительным выводам, а прогнозы предполагал и вовсе такие, что хоть ты сам деактивируйся. Во избежание. Так что Кац принял два нелегких стратегических решения и сейчас в параллель разрабатывал обе задачи. Диалог с капитаном при поддержке прогноста составился быстро, вариантов развития событий Кац видел всего четыре, так что обсчитать их и составить нужные речевые паттерны было плевым делом. А вот задача по составлению списка приемлемых активностей для слабоизученного подвижного молодого забрака в состоянии восстановления после легкой травмы… о, это требовало изрядных усилий. Так что в какой-то момент ее решения Кац обнаружил себя в гораздо более стабильном состоянии, нежели то, в котором он начинал расчеты.

На сообщение девочки, чье лицо выражало эмоцию, в большом каталоге отмеченную как веселье, Кац ответил чопорным кивком головы и полной готовностью перечислить список доступных им на ближайшее время активностей.

- Благодарю вас, маленькая мистресс. Вы весьма эффективны и креативны в качестве стюарда. Кац отметил ваш рациональный подход к транспортировке и в связи с этим немного дополнил список того, что мы с вами в ближайшее время можем сделать полезного и небезынтересного для вас. Если  же у вас есть собственные планы, то они однозначно немедленно получат высший приоритет как только вы их озвучите. Пока же при их отсутствии вы можете выбрать из, - дроид отложил суконку и поднял свой правый, снабженный пятью отростками, манипулятор. Точь-в-точь тем жестом, которым пользуются люди, собирающиеся загибать пальцы в пересчете чего бы то ни было. Конгресс протокольных дроидов рекомендовал его использование для снижения напряжения и формирования более полного контакта с органическим собеседником. - посещения оранжереи, в которой мы можем вкратце ознакомиться с наиболее выдающимися экземплярами моей коллекции. По предварительному прогнозу эта активность может занять от часа до трех. Посещения грузового отсека с целью некоторого структурирования и реорганизации закупленного капитаном, - тут в металлическом голосе отчетливо прорезались ехидные нотки. - Увы, предварительный подсчет времязатрат для данной активности невозможен. Также в списке посещение рубки с целью коррекции серии проколов пространства и, поскольку у вас есть капитанское разрешение, изучение его коллекции минералов и кристаллических форм. Кроме этого я могу показать вам двигательный отсек с краткой лекцией на тему того, как устроены все три типа двигателей данного корабля. Это займет приблизительно полтора часа. Или рассказать об устройстве дроидов моей серии с демонстрацией обучающих головидео. Тоже около полутора часов, если очень поверхностно излагать материал. Есть ли среди перечисленных мной вариантов те, которые для вас предпочтительнее, маленькая мистресс?

Фасеты глаз Каца сменили цвет с голубого на оранжевый - в игру вступил эвристический блок, - и он в ожидании ответа повернул к Раднари свою лицевую пластину.

Раднари глубоко задумалась, автоматически переставляя ближайший стул в положение, которое ей самой показалось более правильным, более… параллельным столу. Как это говорится, все такое вкусное! И вот как тут выбрать?.. “Ну, в грузовом отсеке порядок явно нужно навести… это явно то, где я могу быть полезна… но лекция… но Кац говорил, что рубка… но если б у него не было сейчас свободного времени… а что если…”

- Насколько я понимаю, - очень серьезно сказала она, - что означенная Вами ранее необходимая коррекция серии проколов пространства не является сверх-срочной задачей, требующей немедленного вмешательства? Может быть, можно было бы распределить наше время так… - она водила пальцами по поверхности стола, бессознательно расчерчивая ее на линии и квадраты. - Сперва заняться… структурированием грузового отсека, и совместить это с Вашей лекцией по Вашему типу боевых дроидов. А затем пойти в рубку и заняться… всем остальным. Возможно ли это?

Она подняла глаза на Каца, сияя вдохновением и любопытством. Ей было ужасно-ужасно интересно послушать лекцию… и все остальное тоже… но как совместить еще что-то с чем-то, ей никак не приходило в голову, а ведь так хотелось успеть все-все-все и сразу!

Предложение маленькой мистресс выдавало в ней натуру, склонную к прагматизму и, помимо этого, крайне охочую до знаний. Оба этих качества вызывали внутри эмотивного блока Каца эмоцию, отмеченную как “глубокое одобрение, переходящее в признание”. Он поощрительно сверкнул глазами: оранжевый перетек в густую синеву и сменился голубым.

- Верно. В списке моих приоритетов корректировка курса стоит в графе “поточное, рекуррентное”. То есть должна производиться на регулярной основе с интервалом не более шести часов. Последнюю корректировку я выполнял около трех часов назад, так что ваше предложение по организации вашего досуга и моей рутинной работы более, чем соответствует моим возможностям. Однако, прошу вас учитывать, - Кац поднял вверх правый манипулятор с вытянутым указательным “пальцем”, - тот факт, что реструктуризация предметов и пространства в грузовом отсеке может повлиять на вашу способность к эффективному усвоению информации. Так что если этот конфликт интересов все-таки будет иметь место, то Кац просит вас уведомить его об этом, маленькая мистресс. И мы изменим график наших активностей. Желаете ли вы отправиться на место проведения обучающе-уборочных мероприятий сейчас, либо у вас есть какие-то задерживающие отбытие обстоятельства?

Раднари очень серьезно кивала на протяжении кацевской речи. Рекомендации были разумными и уместными - более чем разумными и уместными, - и она в принципе и сама предполагала сделать именно так. Она кивнула столько раз подряд, что на автомате кивнула и в ответ на последний вопрос, но спохватилась и яростно замотала головой - так, что звякнули на рожках маленькие украшения.

- Нет, то есть да… В общем… я имею в виду, что я прямо сейчас совершенно свободна и готова приступать к уборке совместно с лекцией. Ваши рекомендации по прерыванию одной из активностей в случае, если одна из двух активностей будет угрожать другой, я считаю более чем разумными и собиралась как раз предложить именно это, - сложные конструкции ей всегда давались непросто, поэтому последней фразой она можно сказать что аж сама загордилась.

Раднари быстро огляделась по сторонам, проверяя, точно ли все в порядке. Из угла кухни на нее грустно посмотрели брошенные мечи. “Ничего”, - бодро подумала она. - “Сейчас, вот я как раз послушаю лекцию, и может быть в следующий раз тренировка пройдет успешнее”. На секунду она задумалась, не стоит ли зайти переодеться. С другой стороны - если убираться на складе, ну… вряд ли там так уж чисто. Пыль, вот это все. Порвать и испачкать вторую рубашку за день - нет, все-таки это будет уж слишком. “Потом переоденусь. Да. Потом, после уборки”.

- Пойдем...те? - в формах этого глагола она всегда путалась. Нет, кажется, все-таки “пошли” - это...разговорное, да. Значит, “пойдем”... то есть “пойдем-те”.

- Кац с удовольствием отмечает значительный прогресс, достигнутый маленькой мистресс в употреблении формальных речевых оборотов. Если данные Каца верны, то за последние сутки вы существенно улучшили и ускорили построение подобных фраз. Однако, Кац не исключает того, что вы и до нахождения на борту вверенного ему корабля обладали существенными познаниями в данной области, но по неизвестным ему причинам не использовали сложные обороты в своей повседневной речи. Тем не менее, Кац по-прежнему согласен в любое удобное вам время провести речевой курс со скорректированной и усложненной программой, - все эти велеречивые премудрости Кац изрекал, то пропуская Раднари вперед, в открытые двери, то обгоняя ее в коридоре, ведущем к лесенке, спускавшейся в грузовой отсек. На ней Кац зорко бдил за тем, чтобы маленькая мистресс не травмировала себя, страхуя ее продвижение при помощи обоих верхних манипуляторов. Незаметно, как он прогнозировал, страхуя.

+4

37

Как нежность мне в руны облечь,
Как мне в твоем сердце разжечь
Костер из того же огня, который сжигает меня?
Чтоб стали мы огненный вихрь, где пламя одно на двоих
Чтоб мир удивленно притих, когда мы с тобой полетим...

В этом сне, полном неги, где с тобой мы вдвоем навеки,
Где я ловлю твой каждый вдох, твой каждый стон
Я так люблю тебя, мой сон... (с)


Совместно с пушинкой Аэларой

Жарко. Как же невозможно жарко - и ей хотелось, чтоб одежда исчезла сама собой, чтоб не пришлось тратить время на то, чтоб развязывать пояс, возиться с застежками, чтобы сразу оказаться обнаженной перед ним… с ним… и… Нельзя, нельзя - но так хотелось. Она представила, что его рука, скользнувшая по плечу и по спине, сейчас касалась не ткани, а кожи, и долгая горячая дрожь пробежала по телу.
“Нельзя, нельзя.. так… “

Слишком много “нельзя” - и невозможно сейчас об этом помнить.
Не нужно сейчас об этом помнить… Не нужно…
“Будь со мной.”
“Пожалуйста.”

“Да. Да. Вот так,” - успела подумать она, прежде чем волна невозможного разделенного удовольствия накрыла ее с головой, подхватила и закружила. Она зажмурилась, не желая упускать ни единого ощущения, ни-че-го, услышать голос и целиком, до конца почувствовать сладкую дрожь.

Мой. Мой. Все - мое. Здесь и сейчас - мое.

Но в тот же момент что-то стало не так, она скорее ощутила это, чем услышала, и резко открыла глаза, а ее тело, только что бывшее расслабленным и текучим, уже собиралось, скручивалось пружиной, готовой в секунду распрямиться, среагировать на то, что…
На что?
В этом… не было опасности, это она поняла - почувствовала - сразу же.
“Но ведь это - не я?..”
“Тогда кто?..”
“Это не Сила, это…”
“Что - это?..”

Кажется, последний вопрос она задала вслух.

Ее спина, горячая и расслабленная, резко напряглась под пальцами, тихий настороженный голос задал вопрос, и Мэй тут же пришел в себя, открыв зажмуренные глаза и немедленно получив по рецепторам всем полноцветьем происходящего дурдома. В голову, минуя все поставленные прежде запреты, ломанулся здоровенный пакет информации, по сути представлявший собой одно затяжное машинное причитание.

Но медитеку и его горестям предстояло подождать. Потому что был кое-кто намного более важный. Мэй медленно опустился на колени, не отрывая рук от нее, поглаживая ее спину, волосы в попытке успокоить, сказать без слов, что все безопасно, ничего плохого нет, нет, нет. Моргнув, отключил все внешние индикаторы: с тем, что произошло там, внутри железных псевдомозгов, он будет разбираться потом. Главное сейчас - вот, настороженной стрункой приготовилось к плохому под его пальцами. Замер напротив, глаза в глаза, так близко…

- Все хорошо, милая… все хорошо, - пальцы скользили по ее волосам, и ощущение было настолько приятным, что Мэй не смог удержаться от тихого довольного смешка. - Я тебя… прости, если напугал. Похоже вот это все… был я, - тихое фырканье, рука провела по ее спине, вверх, вниз, подрагивая от желания притянуть ее к себе, ближе, теснее; вторая мигрировала на скулу, провела пальцами по ушку, по влажным губам, - Я… не думал, что… заблокировал все к хаттам, а потом… перегрузил… так хорошо было...

И, не выдержал, поцеловал ее в припухшие губы, легонько-легонько, потому что понятия не имел, как иначе выразить все то, что внутри.
- Спасибо… я и не знал, что так бывает… спасибо тебе.
“Ты чудо.”
“Какое же ты чудо.”

“Опасности - нет. Опасности - нет. Он знает, что делает. Опасности - нет…”
“Все хорошо.”
“Пусть - так…”

Тело медленно возвращалось к своему прежнему состоянию - к нежной расслабленности, к непозволительной, но такой сладкой слабости. Аэлара потянулась, подставилась под ласку, чуть не мурлыча - так хорошо, так спокойно ей было сейчас. Хотелось быть еще ближе, еще… Обнять, прижаться, почувствовать тепло - хотя бы сквозь одежду.

Он говорил - и прикасался к ней так осторожно, будто боялся… испугать еще сильнее? Будто бы… Нет, правда?

“Напугал, ох, напугал, - с улыбкой подумала она, прогибая спину под его рукой. - В первую очередь подумать об испуге, а не о готовности отражать удар. Откуда ты такой взялся только…”

Что-то вздрагивало в груди, горячее, больное, живое. “Хорошо? Плохо? Надо? Не надо? Не знаю…” Она ответила на легкий поцелуй, погладила Мэя по щеке, скользнула пальцами за ухо - ласково, тихо, осторожно и нежно. “Вот так…”

- Ну что ты. Не за что. Мне очень… хорошо с тобой, - отозвалась она. - Так хорошо…

И тут она вспомнила - будто в голове сам собой щелкнул тумблер. Ох, как же…

- Так. Раднари давно… должна была бы вернуться. Она…

...обо всем догадалась? Нет, вряд ли… Или… Или что-то опять… Нет, я бы услышала… или...

К этому привыкнуть… да нет, не сможет он никогда. Мэй подставил голову под ласковые пальцы, -  ближе, еще, не убирай руку, пожалуйста, - и прижался щекой к ее щеке. Инстинкт призывал потереться, пусть он и не чувствует ничего - но так хочется. Однако, памятуя о своей не самой доброй щетине, Мэй ограничился касанием. Как хорошо, когда вот так. Губы теплые, сладкие. И теплая спина прогибается под рукой, ближе, теснее. Аэлара что-то говорит, что-то хорошее, ласковое, а он только и может, что бездумно улыбаться. Но в оконцовке розовый кисель, который был у него сейчас вместо мозгов, все-таки смог опознать в ее речи одно имя...

Раднари? Ах, хаттов хвост… бедная девочка, она ж там с этим сварливым железным чудищем осталась один на один… и он, хорош хозяин, отдал гостя на растерзание этому мастеру глума и повелителю всех зануд… хотя, вроде бы они поладили? Ну да, Кац ведь даже завтрак для рогатика сделал отдельно… завтрак!

Мэй прикрыл глаза, желая продлить тепло момента дольше, как можно дольше. Навсегда. Потом, выдав-таки себе мысленного пинка, сказал негромко:
- Я думаю… что ее Кац поработил. Он порой бывает… таким. Когда человек ему нравится или интересен… становится разговорчивым и желает общения. А Раднари ему понравилась, это точно. А еще - он сегодня был любезен и заменил меня на камбузе. Так что где-то там тебя теперь ждет твой завтрак… И как бы я не хотел прямо сейчас ре-ци-прок-но ответить тебе… взаимностью, и даже не один раз, увы, врач во мне негодует и требует тебя отпустить и накормить. Точнее, долечить, отпустить и накормить. Так что… встаем?

Отстраниться и посмотреть на Аэлару - было… нет, смотреть Мэю очень нравилось, а вот отстраняться не хотелось категорически.

“Разумно.”
Все, что он говорил, было таким разумным, таким правильным. Да, нужно было подняться, привести себя в порядок - хотя бы попробовать, да... - найти для Раднари занятие получше и полезнее, чем разговоры с болтливым боевым дроидом, да и… завтрак, да, завтрак. Есть хотелось просто неимоверно, запоздало поняла она. Все это было необходимо сделать...

Оторваться. Разомкнуть объятия.
“Почему это так… сложно?”
“Почему это так… так…”

“Так нельзя.”

Аэлара подняла глаза. Если б ее спросили сейчас, какой он, каким она его видит - она не смогла бы ответить. Он будто светился отраженным светом - ровным и тихим, и это было так странно, так незнакомо и так… хорошо? Да, пожалуй, так…

“Почему это - так?”

- Да,  это будет очень… разумно, - медленно сказала она, - иначе… Иначе… да. Есть определенный риск… и не хотелось б, чтобы…

“Хотелось бы.”

- Главное, чтоб попытка меня долечить опять не… привела к тому, что все только… - она дотронулась до губ, чувствуя, что их снова придется замазывать как следует, иначе придется демонстрировать Раднари не мастера-джедая, а девку с Нар-Шаддаа. - Но мы же постараемся, правда?

“Разумно.”
Мерзкое слово, назойливое и тяжелое, прибивающее к полу любую мечту. Зато если ты следуешь его тихим и правильным подсказкам, то все обычно становится… приемлемо. Терпимо. Прилично.

И Мэй почти сдался под напором ее и своей собственной разумности, подкрепленной мыслью о том, что она точно хочет есть. А оставлять свое солнце голодать… нельзя, просто нельзя. Но тут… маленький пальчик с длинным ноготком снова коснулся пухлых блестящих приоткрытых губ, провел по ним…

...и картинки двухминутной давности калейдоскопом заметались в его бедовой голове, заставляя Мэя гулко сглатывать. Прошлое стремительно сменилось возможным будущим: он никогда и не думал, что его могут так заводить просто мысли о ком-то, тем более о ком-то, кто одет и наглухо застегнут, но да, вот он - и вот эти мысли, такие далекие от рациональности. Вот она, Аэлара, с ее слегка растрепавшейся косой (длинные распущенные темные волосы кольцами падают на высокую грудь, и сквозь них то и дело проглядывает такая желанная вишенка соска, дотянись, рискни, попробуй...), с ее затянутой в тугие слои ткани фигуркой (белое на темном, медленно раскрывающимся под руками - контраст, от которого у него в один миг просто заканчивается воздух в легких…), с маленькими кистями в коротких перчатках (шероховатое касание, оно ощутимо… оно так хорошо чувствуется… и так… заметно, за ним так горячо следить взглядом…) и с нежным румянцем на таком красивом лице (он хочет видеть и слышать ее снова… тогда было темно… он просто не смог все рассмотреть… все-все-все до последней черточки...).

“Я не хочу разумно.”
“Я хочу честно.”

Мэй и не заметил, как прикусил губу, следя за движениями ее пальчика. Выдохнул коротко и склонился прямо к ее едва прикрытой прядкой ушку. Говорить такое вслух… лучше шепотом, шепотом…

- Я боюсь… что даже без попыток… лечения... все… сложно... - легкое касание, тень поцелуя, и он продолжает шептать, - потому что сейчас я не хочу тебя долечивать. Не хочу отпускать. Все, чего хочу… - руки легонько притягивают ее ближе, теснее, поглаживают в попытке следовать словам и не отпускать, - … все, чего хочу - это снять с тебя этот твой доспех… медленно… не спеша… Хочу распустить твою прическу и запустить руки в волосы… хочу видеть тебя… всю… слышать тебя… целовать… и больше... намного больше... и сейчас вот это он - мой совершенно определенный риск… услышать твое “нет”. Но я буду знать… что хотя бы попытался… быть честным… с тобой… и с собой... Вот - послушай…

Мэй отстранился немного, не пряча лица и взгляда, заглянул в глаза Аэлары, а потом... взял ее руку и положил себе на грудь. Ладошкой туда, где сейчас резко, часто и сильно билось его сердце.

А ведь она почти решила. И почти готова была поступить разумно. Выбросить из головы то, чего бы хотелось, и заняться тем, что было нужно - как и… всегда? Всегда - до сегодняшнего утра, больше похожего на бархатную бесконечную ночь? Всегда - это…

Что такое - всегда?
Как это - всегда?
Что осталось от этого “всегда”?

Она не знала. Хотелось глупого, бессмысленного, непозволительного - позволить ему снять с нее одежду, медленно-медленно, и потом наконец-то прижаться кожей к коже, и… Снова ощутить его чувства как свои, такие яркие и живые, такие настоящие, и не сравнимый ни с чем восторг, и радость, снова нырнуть в жаркий искрящийся водоворот, пойти на дно, задохнуться и всплыть наверх, к воздуху и солнцу, и снова потерять ощущение времени - разве что вокруг будет не темнота, а ясный свет, и она сможет видеть его. Всего, целиком. А он - ее. От этих мыслей - и от его слов, от его голоса - у нее сбилось дыхание, и дрожь прошла по спине, заставляя глухо застонать и выгнуться. Ближе-ближе-ближе.

“Хочу еще…”

Под ладонью стучало чужое сердце, такое горячее, такое живое. И ей казалось, что ее собственное сердце бьется в такт, в том же ритме - и что оно тоже… живое. И от этого снова становилось больно и жарко, и так… так настояще.

“Я тоже этого хочу.”
“Сейчас я хочу этого больше всего на свете.”
“Может быть, потом я пожалею. Может быть, нет. Но это не имеет значения.”
“Одно не имеет значения, второе не имеет значения… что еще ты растеряешь - вот так? И из-за чего… из-за глупости, из-за неумения себя контролировать, позволительного разве что подростку, но не... “
“Хватит.”

Взгляд - к взгляду. Прямо. Искренне. “Нет никого в этом мире - кроме нас…”

“Я тоже хочу быть честной - с тобой.”
“Я просто хочу быть с тобой.”

Аэлара осторожно высвободила руку - как же хотелось чувствовать его сердце еще и еще, но...  Не отводя взгляда от его лица, она вслепую потянула за один из концов пояса, мягко развязывая узел. Так стало легче - и свободнее.

“Это - ответ.”
“Ты понимаешь?”

Как оказалось, сказать “да” можно массой разных способов. И слова для этого совершенно не обязательны.
Стоном.
Взглядом.
Движением.
Мэй безотчетно облизнул совершенно сухие губы и улыбнулся светло и бестолково: внутри словно распустили какую-то туго скрученную, напряженно вибрирующую нить - за эти пару секунд он почти уверился, что ему откажут и приготовился попробовать еще раз. Просто позже. Стало легко, словно в него разом закачали миллионы крохотных шаловливых воздушных пузырьков. Глаза в глаза, читая в ее взгляде отражение собственных мыслей и желаний и совершенно искренне обещая...
“Я очень сильно постараюсь, чтобы тебе было со мной…
...хорошо.
...безопасно.
...весело.
...тепло.”
“Люблю тебя.”

Одна его рука продолжала гладить прогнувшуюся в немом “да” спину, а вторая медленно накрыла собой ее руку, распускающую узел пояса. Переплел свои пальцы с ее, помогая вытаскивать тугую, слишком тугую ткань, с веселым удовольствием чувствуя то, какие же они теплые. Проследовал с ней до конца движения и легонько сжал ладошку, потянув руку Аэлары за собой. Устроил ту на своей шее и с большим сожалением оторвал вторую ладонь от ее спины.

Движение ближе, осторожное, обнимающее - и вот уже Мэй держит свое сокровище на руках. Столько стоять на коленях… ну-у-у, ему можно, у него ноги как раз казенные, а вот ей - не стоит. Поднялся, прижимая ее к себе, легонько целуя в губы, скулы, веки и откровенно наслаждаясь этой невеликой теплой тяжестью так близко. В пару шагов добрался до отползших от базы носилок и опустил свою бесценную ношу на них, не переставая целовать ее - висок, ухо, местечко за ним, кусочек кожи между ним и воротником. Носилки чуть повело, так что пришлось опуститься на колени и намертво зафиксировать их.

Посмотрел на Аэлару снизу вверх, - ох, как же ему жарко сейчас медленно вести по ней, сидящей, взглядом, и удерживать себя от того, чтобы запустить руки под этот скрывающий все самое красивое подол, -  понимая, что улыбается от уха до уха и совершенно счастлив быть вот так, вот здесь. Легким движением чуть развел ее колени в стороны, осторожно взял в ладонь ее ступню в мягком сапожке и начал неспешно его снимать. Медленно, медленно - он ведь обещал, что все будет так. А он очень честный парень. Всегда, когда она рядом.
“У нас есть все время мира, и я твердо намерен использовать его по полной.”
“Какая же ты…
…невозможная.”
“Невозможно хорошая.”

И она показалась самой себе - такой маленькой и хрупкой в его руках. Такой… беззащитной, и в то же время - поразительно, необъяснимо неуязвимой. Такой… Но странно - это не вызывало у нее ни страха, ни желания отгородиться, поставить хотя бы мысленный щит, ощетиниться острыми иглами, вовсе нет. Наоборот - хотелось, чтоб эта иллюзия полной защищенности, ощущение надежного сияющего купола длились и длились, и не прекращались.

“Что со мной…”
“Что я делаю…”

Она подставляла лицо поцелуям, жмурясь от удовольствия - и чувствовала себя невесомой и прозрачной, как солнечный луч. И его чистая радость плескалась вокруг, как нагретая вода, обнимала и ласкала, согревала своим бесконечным теплом. Так легко. Так сладко. Так… спокойно?

Так хорошо.

“Делай - что хочешь.”

Она смотрела на него сверху вниз, и сердце у нее стучало все быстрее и быстрее. Видеть его таким… видеть его так… было настолько обжигающе-сладко, что темнело перед глазами, и хотелось… быстрее, ближе и… Но она чувствовала - спешить не стоило. В этот раз - нет. В этот раз - именно в этом смысл…

Медленно. Медленно. Медленно.
Будто густой золотой мед - по капле.
Нельзя спешить, нель-зя.
Мед-лен-но…

Сапожок соскользнул с ноги, и она пошевелила освобожденными пальцами, затянутыми в черное, тонкое, ажурное. И тихо засмеялась, подумав о том, что вряд ли он ожидает обнаружить под строгой юбкой… такое. Да нет, точно не ожидает.
Интересно будет…
Она с трудом удержалась от желания потянуться, скользнуть пальцами ноги по его животу, и ниже, ниже… тонкое кружево - к горячей коже... Но отвлекать его от увлекательного занятия - и от удивительных открытий, которые маячили уже совсем близко - она не хотела. Нет-нет-нет.

Смех Аэлары осязаемой лаской прошелся по его коже, вызывая мурашки там, где они были хоть как-то возможны. Заставляя все внутри сжиматься от нежности: она смеется, и… ей хорошо. Мэй отвлекся было на ее лицо - хотелось увидеть, хотелось запомнить то, какая она сейчас, и потому пропустил тот момент, когда сапожок оказался у него в руках, а пальчики Аэлары… о-ла-ла! Глаза, перескочившие на крохотные, затянутые в тончайшее кружево, пальчики ноги, сами собой расширились - уж чего-чего, а вот этого… Мэй точно не ожидал! То есть… то есть… он думал… да не думал он ни о чем толком! А тут… о-х-х!
Кажется, восхищенный выдох вышел довольно шумным, ну и пусть. Были бы в голове какие-то связные слова - сказал бы, не сдерживаясь. А так только и мог, что выдыхать, и мысленно бить себя по рукам, которые уже тянулись забраться повыше, проскользить вверх по этому кружевному чуду, чтобы ощутить, где же оно сменяется гладкой и нежной кожей.
“Не-спе-ша.”
“Не-то-ро-пись.”

Он отставил сапожок в сторону и провел пальцами по ступне. Вверх-вниз, по бугоркам пальцев и впадине подъема, чуть надавливая, массируя ее мягкими движениями. Наслаждаясь в полной мере ощущением кружева и тепла кожи под ним. Надеясь, что Аэларе понравится эта нехитрая его ласка. И странное дело, он… да не с чего ему было достраивать эти чувства! Кружева такого толка Мэй разве что видел давным-давно и то на витрине магазина. Но он с отчетливым веселым удивлением понимал, что он чувствует, ощущает их сам! Чуть полнее, чуть ярче, чем обычно. Невероятно…

Губы коснулись шелка и тепла, не желая отставать от пальцев. Мэй посмотрел на Аэлару снизу вверх, из-под ресниц, спрашивая немо: “Позволишь? Не сильно ли… нагло?” Руки же, словно растеряв всю покорность воле хозяина, продолжали оглаживать, протягивать, давить легонько. Мэй почувствовал в себе заново постепенно поднимающийся жар. Хо-ро-шо.

Чуть присогнуть ее освобожденную от обуви ногу, и устроить ее на собственном плече. Так, чтобы иметь возможность легонько проводить по шелку и теплу подбородком - тем его странным местом, которое было полностью своим. И давало полные ощущения… Невероятно.

Второй сапожок тем временем оказался в его руках вместе с заключенной в его плен ступней. И Мэй отчетливо понял, что точно не утерпит… не сможет. И как только исчезнет последняя преграда, он все-таки сделает это...

Удивление. Восхищение. И снова та самая радость, которую она ощущала только что - такая же чистая и яркая. Она подумала, как выглядит сейчас со стороны - с распущенным поясом, с уже растрепанными волосами, и из-под строгого коричневого и белого выглядывает кружево чулок… и… он перед ней на коленях, и… - и кровь бросилась ей в лицо. Как же  жарко, как же душно. Как же хотелось раздеться самой - но нет, не-спе-шить, ни за что не спе-шить…

Сдер-жи-вай-ся…
Терпение - добродетель…

А он смотрел на нее - и прикасался к ней с таким восторгом, будто бы… будто бы… Было в этом что-то такое особенное, словно никто раньше не смотрел на нее - так… так… У нее не находилось слов, чтоб это назвать - в который раз уже? В который раз за эту… вечность?

Он был таким… удивленным, таким неверящим. И ей казалось, что дело было не в ажурных чулках под аскетичной джедайской робой. Не только в них. Будто бы то, что для нее было делом необходимости, а потом привычки к красивому белью (да и мастер Айта была не то чтобы против, а совсем даже за, она всегда фыркала: “Возьмут тебя в плен, разложат на пыточном кресле, а на тебе трусы из синтеситчика, позо-о-ор!”) - так вот, та вещь, на которую она уже и внимания не обращала, была для него каким-то волшебством, сказкой, в которую и поверить-то сразу нельзя.

И от этого у нее кружилась голова.

“Никто… никто и никогда так… не…”

Она наклонила голову, облизывая губы и не говоря ни слова. “Делай, что хочешь. Что… хочешь… Что угодно…”

Такое молчание - однозначно не отказ. Так что Мэй, отставив мешающий сейчас сапожок, начинает… хитрить. Он обещал медленно раздеть - это правда. Но вот то, что все остальное будет медленным - этого он не говорил. Аэлара… смотрела на него так, что внутри все начинало неотвратимо и очень сладко закипать.

Движение ее язычка, будоражащее, длинное, - и Мэй кладет вторую руку на только что освободившуюся ступню. Проводит пальцами обеих рук по выступающим на щиколотках косточкам, кладет ладони на шелковое-кружевное-теплое и ведет этими ладонями вверх. Неспешно, получая свое эгоистичное удовольствие от всех ощущений, - ее тепла, звука ее дыхания, вида румянца на щеках и высоко поднимающейся под всей лишней, лишней тканью груди (ско-ро, ско-ро, не-спе-ши…).

Выше, выше, протяжно, неторопливо изучая внутреннюю поверхность ее икр, коленей, бедер. Оттягивая тот момент, когда ладони коснутся кожи - именно потому что все внутри аж зудит от желания дотронуться… Мэй чуть шире разводит ее ноги, так, чтобы полы ее “доспеха” разошлись - не до конца, только намеком открывая то, что под ними спрятано. Потому, что она - загадка, которую он сейчас, потом, всегда хочет и хочет разгадывать.

Но ожидание хорошо именно тем, что оно - заканчивается. И Мэй дотянулся-таки до границы между кружевом и плотью (хорошо, что она есть, как-же-хо-ро-шо!) ласково провел пальцами по ней, кружа, выписывая узоры то на коже, то на шелке. Дурея, натурально дурея от этого контраста. Слушая, пытаясь увидеть, уловить - потому что знать это сейчас для него жизненно важно...
“Тебе - нравится?”
“Тебе - хорошо?”

Большие пальцы двинулись чуть выше, еще чуточку, еще немного. Туда, где точно можно найти ответ на то, хорошо ли ей, так же ли ей хорошо, как ему сейчас. Коснулись нежно-нежно, едва прижались, огладили, - вверх-вниз, вверх-вниз… Не-спе-ша, ритмично, пытаясь почувствовать, найти то самое сладкое местечко, надеясь, что то, что он делает, скоро подарит ей немного радости. Никто не обещал, что все будет медленно. Мэй вот - точно не обещал.

Если бы все было, как раньше, Аэлара бы подумала о том, как правильно выглядеть - вот именно сейчас, когда он смотрел на нее снизу вверх, и его ладони скользили по ее ногам выше и выше. Она бы улыбалась, опуская ресницы, притворно смущалась, вспыхивала румянцем - или бледнела и накручивала бы на палец темную прядку, закусывала губы. Она была бы разной - такой, как ее хотел бы видеть тот, кто с ней. Такой, какой быть было б необходимо - и тот, кто с ней, остался бы доволен. Он бы увидел отражение своих желаний, своих чувств - так смотрятся в волшебное зеркало, да, в зеркало, и видят в нем только то, что хотят увидеть. Сейчас, в этот момент, когда дыхание замирает в груди, сейчас, при ярком свете, когда он может хорошо ее разглядеть - это было бы особенно важно…

...если бы ей хоть что-нибудь было б нужно.

...если бы она хоть чего-то хотела добиться.

...если бы.

Но все было не так - и она чувствовала себя… потерянно? Что сделать, как посмотреть - вот сейчас? Ласковые прикосновения заставляли ее безотчетно вздрагивать и тянуться навстречу - но разве этого было достаточно? Разве?..

Ответа не было. Было тепло его рук - сквозь тонкое кружево, был взгляд - глаза в глаза, было только одно слово, которое хотелось выдохнуть, горячо и тихо: “Еще…”

Его ладони поднялись еще выше, коснулись горячей кожи, и она безотчетно развела ноги еще шире, и, сдавленно охнув, не выдержала, прикусила костяшки пальцев. “Ох, как же…” Она и сама не знала, что особенного было в этих легких нежных касаниях - такого особенного, что перед глазами все плыло, губы пересыхали, и хотелось, чтоб этот миг длился, и длился, и длился до тех пор, пока…

- Аххх!

Аэлара задрожала всем телом, выгибаясь, подаваясь навстречу. Снова прикусила костяшки - до боли, сдерживая долгий вскрик. Пальцы второй руки вцепились в тяжелую текучую ткань верхней робы, крепко-крепко, чтоб как-то удержаться в сознании. Казалось, что она уже напряжена до предела, что она вся - как нагретое стекло, щелкни - и разлетится вдребезги, засыплет все мелкими острыми осколками.

- Да… да… хочу…

Да, она хотела. Очень. Жар-ко… слад-ко… еще… тело отзывалось на каждое касание так, что невозможно было терпеть, хотелось подхватывать ритм, и ускорять его - еще, еще, вот так, пожалуйста, е-ще…

Бедра свело долгой сладкой судорогой, и она не выдержала - вскрикнула, запрокидывая голову, отчаянно хватая ртом воздух, которого так мучительно не хватало, пытаясь отдышаться.

“Как же… как же…”
“Невозможно хорошо.”

Она чуть улыбнулась непослушными губами, наклонилась вперед, потянулась к нему, проговорила, сбиваясь:
- Ты… так… хорошо. Так…

И добавила чуть слышно:
- Иди ко мне… Поцелуй меня. Сейчас.

Отредактировано Maylory Reinhardt (2018-04-28 01:45:56)

+1

38

Совместно с моим счастьем и моим безумием Мэйлори

Два часа счастья, больше нельзя просить,
Два часа солнца в пасмурном ноябре.
Полночь, мне с ним не плавиться, но гореть -
Только б хватило сил.
©

глава,в которой герои продолжают доламывать несчастный корабль - ну, спасибо, что пока из гипера не вылетели


Красивая. Невозможно красивая… Мэй, не отрываясь, смотрел на Аэлару, такую живую, горячую, настоящую. Ритм, пульсация, влага - и он то вел ее за собой, то велся, подстраиваясь под движения ее бедер. Рук начало критически не хватать, очень хотелось бы иметь еще парочку. Потому что до сжатых зубов хотелось и быть там, где он есть, хотелось идти дальше и выше, хотелось раскрыть, наконец-то, все те слои ткани, за которыми она пряталась не то от него, не то от себя, и увидеть ее всю, целиком. Мэй уловил нарастающее в ее теле напряжение и немного ускорился - вот так, давай, милая, все только-только начинается.
“Сладкая.”
“Желанная.”
“Люб-лю те-бя.”

Тихий стон Мэя тонет в ее вскрике, он ловит каждый звук, каждое произнесенное ей слово. Им обоим очень хорошо сейчас. У них у обоих колотится сердце, обоим жарко и легко. Мэй неосознанно начинает двигаться вместе с ней. Чуть расставляет ноги - кажется, танцор из него снова так себе, - и подается вперед, откликаясь на такое захватывающее и неотразимое предложение. Кладет одну руку на ее затылок, скользит по косе и распускает ее, бессовестно разрушая все труды Аэлары по части строгих причесок. Хо-ро-шо.

Глубокий поцелуй. Не наглеть, но продолжать знакомство - а еще потому, что это и его желание сейчас. Ее плюс его - вот и выходит глубже, дольше, слаще. Мыслей нет, один жар по всему телу, и снова Мэя накрывает полное ощущение целостности… и желание. Хочется ближе, теснее… хочется видеть ее такой, как минуту тому, еще и еще. Всю целиком.

Освобожденные от гнета условностей волосы проскальзывают сквозь пальцы, так легко, так шелково. Мэй тихонько стонет прямо ей в губы, с усилием высвобождая кисть из сладких кудрявых тенет - сейчас оная кисть понадобится кое-где еще. Руки сходятся на ее груди, осторожно нашаривая застежки-завязки, не забывая при этом ласкать и исследовать. Не разрывая поцелуя, Мэй распахивает-таки многослойный тканевый барьер и чуть приспускает его с плеч Аэлары. Руки оглаживают ее грудь, знакомясь, ощущая тепло, вес и абрисы. Отстраняться не хочется, но нужно - Мэю уже тяжело стоять просто так… хочется теснее, ближе. Он с тихим не то выдохом, не то стоном все-таки разрывает их глубокое знакомство и, шумно вдохнув - белое на темном, все, как в его недавней грезе, только намного… откровеннее и лучше, - садится рядом с ней.

Потянул ее легонечко ближе к себе, сместив руки на ее талию. Улыбнулся приглашающе. Прошептал голосом, севшим так, что его почти нет:

- Иди ко мне, сладкая… сюда… садись н...а... мои колени.

“Видеть тебя. Слышать тебя. Чувствовать тебя.”
“Так… так хорошо.”
Она таяла под его руками, тянулась продлить каждое касание, и все ее обостренные до предела ощущения заставляли коротко стонать, вздыхать, вздрагивать.

...подставляться под ласку, чувствовать, как его пальцы перебирают тяжелые пряди, рассыпавшиеся по спине, ощущать, как с плеч соскальзывает текучая ткань, один слой, и второй, и как его руки гладят ее обнаженные плечи, и как касаются груди, и…
...отзываться на поцелуи, так горячо, так сладко и глубоко.
...чувствовать, как эту радость, разделенную на двоих, уже не может вместить сердце.
“Так хорошо…”
“Мне так хорошо с тобой.”

Ей было легко - так, как никогда раньше. Не думать. Не рассчитывать. Не представлять - каждую секунду - как выглядишь со стороны. Просто… как это называется? Просто…

Аэлара не услышала шепот - прочитала по его губам, ощутила это жаркое, невозможное желание, и чуть заметно улыбнулась.
“Не все так быстро…”

Она высвободилась из его объятий, осторожно, но настойчиво, встала на пол, сквозь тонкое кружево ощущая ступнями прохладу, замерла перед ним, глядя прямо в глаза. Верхняя роба соскользнула окончательно, стекла куда-то вниз. Нижнюю, белую и легкую - она сбросила сама. Потянулась к застежкам юбки, расстегнула медленно, аккуратно - одну, другую, третью. Мягкая ткань обняла бедра последним касанием, соскользнула к щиколоткам, свернулась на полу. Она не спешила. Возвращать инициативу сейчас, так быстро - нет-нет-нет, теперь ведет она, а он ждет, и смотрит на нее так, что хочется... Она представила, какой он сейчас видит ее - темные кудри по плечам, короткие перчатки на руках, чулки и…
Ах, да.
Вот это было совершенно лишним - не нелюбимый мастером Айтой синтеситец, конечно, ну так и здесь не пыточное кресло… Черный шелк, тонкая полоска кружева - дурацкая последняя преграда. “А все остальное, - подумала она, зацепив пальцами влажную (ахххх…) ткань, стягивая, медленно, медленно наклоняясь, прогибая спину, - можно и… оставить…кажется, ему нравится...”

Вот так. Быть полностью открытой, и в то же время - нет. Оставить хотя бы… часть брони, хотя какая же это броня - кружево и кожа, и ничего больше. Так, ерунда, ни от чего не прикроет, ни от чего не защитит…
“Важно ли это - сейчас?”
“О чем еще ты забудешь?”
“О чем…”

Полшага. Взгляд - неспешный, как ласковое касание, “какой же ты красивый сейчас, какой…” Приподняться на цыпочки, перебросить ногу через его бедро, опереться коленями о твердую поверхность носилок, вцепиться пальцами в его плечи.

И опуститься - медленно, медленно, не-то-ро-пясь, и приподняться снова, и…

“Мой. Ахххх… мой.”

Горячо. Как же ему было горячо сейчас. Сидеть обманчиво-спокойно, не ерзая, вцепившись до побелевших пальцев в край носилок, дышать размеренно (размеренно я сказал!), все-таки срываясь порой на тихие стоны, - по горлу словно кипятком проходилось, таким раскаленным был сейчас воздух. Смотреть… только смотреть, не давая себе воли (коснуться, притянуть к себе, целовать, может быть даже оставить на светлой нежной коже следы своего желания, вдогонку к тем, что уже оставил - потому что сложно оторваться от нее - такой не-ве-ро-ят-ной; сложно быть осторожным, очень-очень сложно сейчас) на то, как медленно, игриво проявляется ее тело, на полные губы, в сияющие глаза.
“Мне так хорошо с тобой.”
“Ближе… я… хочу…”
“Нет… не останавливайся… ты такая…”

Мэй проскользил взглядом по ее телу, - если бы это были губы, то, скорее всего живого места не осталось бы, - и до крови прикусил губу. Так проще, так есть возможность дать ей сделать то, что она хочет сделать... то, что она делает, до конца. Мэй даже представить не мог, что же будет дальше… и потому, что нечем было представлять - все в нем жило здесь и сейчас, не отрываясь от Аэлары, протягиваясь к ней, удерживаемое лишь остатками воли и твердым желанием, чтобы все было так, как хочет она. И потому, что действительно не представлял - эта девушка была просто непредсказуема.

И это заводит, это просто до гула в ушах его заводит. Быть с ней… это что-то за гранью всего ему известного.
“Я твой.”
“Я тебе верю.”

Тонкая полоска черного кружева исчезает - куда, как? - не важно, это просто не важно, - намного важнее видеть изгиб ее спины, пытаться не думать о том, как он будет ощущаться под его ладонью, и тут же самому себе проигрывать этот бой. Аэлара подходит ближе… смотрит так, что губы сами собой приоткрываются, то ли в мольбе, то ли в призыве… и…

- А-а-ах! - из их общего дыхания выбивается его гулкий, низкий грудной стон. Целостность. Мэй чувствует совершенное яркое и острое счастье - она здесь… так… вот так, как… нужно, так как правильно. Невероятное ощущение - сама того не зная, Аэлара делает ему безумно роскошный подарок. Судорожно притягивает ее к себе, проводит ладонью вдоль позвоночника, приближая ее, усиливая контакт ее кожи с той своей частью, которая совсем его, которая чувствует все до невозможного полно. Бедрами подается вниз, настолько, насколько может, так, чтобы выйти почти до конца. Медленно, медленно до кипящей в жилах крови вни-из, так же медленно, ощущая каждый миллиметр продвижения - вве-ерх. Она задает ритм, а он с удовольствием ему подчиняется. Губы тем временем теряют контакт с разумом и совестью и обхватывают ее сосок. Медленно, повторяя ритм их общего движения, впе-еред - и так же неспешно на-азад.

“Я… удержусь.”
“Я хочу… с тобой…”
“Люб… лю… те…. бя…”

“Ты. С тобой. Вместе.”
Удивительное, ни на что не похожее ощущение - когда все-все разделено на двоих. Еще не позабытое с утра - но неуловимо иное. Еще ярче, еще сильнее, еще… ближе? “Как никогда - раньше.” Сбитое дыхание, стоны, объятия, теснее, еще теснее, у-дер-жи ме-ня… Она поднималась и опускалась - сперва медленно, так неторопливо, что, казалось, это скорее мучительно, чем сладко. С нажимом проводила ладонями по его плечам, гладила по щекам - и за ушами, ласково и дразняще, и по затылку, и дальше, ниже, по взмокшей спине. Стонала, запрокидывая голову, когда он ласкал губами ее грудь, и, не в силах удержаться, вцеплялась в его плечи ногтями - так было хорошо, так…

Потом - ускориться, потому что терпеть уже невозможно. Держаться крепче, двигаться резче, чувствовать, как все вокруг заполняет горячий, невыносимо горячий туман. “Так… хорошо…” Слушать, слышать, чувствовать его - как себя, и снова удивляться, как такое возможно, и тут же забывать об этом. И думать - не такое уж это и простое… рутинное... занятие, если… если… Ответ на “если” таял в жарком мареве, исчезал без следа - да и был ли он нужен? Да и хотела ли она знать - это условие? Не будет ли от этого еще больнее, чем было… было…

Мысли путались - и сами собой сходили на нет, и казалось, будто бы нет ни прошлого, ни будущего, только это настоящее, только здесь-и-сейчас.

“Ты. С тобой.”

Она наклонилась, обхватила его лицо ладонями и прижалась губами к губам - еще жарче, еще сильнее, чем раньше, даже не целуя - кусая.
“Мой. Слышишь? Чувствуешь?”

Сжать бедра, зажмуриться - и начать двигаться еще быстрее, еще и еще. “Вот так.” В висках отчаянно стучала кровь, тело сводило судорогой - “ну же, ну же, сильнее, еще..” Где-то на грани сознания билась короткая бессмысленная мысль о том, что нужно сдержаться, как-то сдержаться, иначе... второй всплеск Силы будет лишним, особенно… здесь… Но она - в первый раз в жизни - не была уверена, получится ли.

“Нужно… осторожнее…”
“Я хочу еще. Я хочу сильнее.”
“Еще немного, ну же, я…”
“Я…”

Не стало ведущих, исчезли ведомые. Каждое касание, каждый стон и вздох - один на двоих. Аэлара начинает движение, чтобы спустя миг… век… вечность Мэй его закончил. Глубже, сильнее, ярче. Он подается ближе, ближе под ее ласками, и она притягивает  его так тесно, что ее сердце колотится в его груди; в этот же миг он прижимает ее к себе так крепко, что его дыхание поднимает ее грудь. Мэю до невозможного хорошо, легко, свободно. Здесь и сейчас больше не нужно сдерживаться и быть осторожным, - не осталось непонимания, неясности; то, чего хотят в этот миг они оба, однозначно и просто, - и это созвучие позволяет полностью быть собой, целым, ее. Парнем, которому сейчас нравятся их движения, становящиеся все резче, сильнее, напористее. Парнем, которому всегдатак до боли нравится она, Аэлара. Такая…

...ее голова запрокинута, открывая зацелованную - мало, мало, ему все мало, - тонкую кожу шеи; влажные кудри рисуют литорею на высокой груди… и нужно накрыть губами вершинку, прикусить легонько, облизать, чтобы хотя бы попробовать разгадать эту ее тайну…

… шероховатое прикосновение к плечам ее ладошек в перчатках, мягкое пикколо коготков на коже спины… и он не выдерживает и то ли шепчет, то ли кричит ее имя, умоляя не останавливаться, не прекращать, не пре…

...глубокий острый поцелуй-укус - и резкое, бьющее наотмашь удовольствие и от него, и от ее дыхания, и от контраста прикосновений к его немому лицу и полностью ощущающим все губам. Такой поцелуй, который не спрашивает, тот, который закрепляет,  утверждает, отмечает…

“Я - твой.”
“Нав-сег-да.”
“Твой.”

Они взвинчивают темп - оба, разом, он и она, потому что иначе никак, иначе… потому что хочется теснее, ближе, ближе, и чтобы это никогда-никогда не заканчивалось, и чтобы взорвалось… и чтобы… и пальцы Мэя вдавливаются в ее бедра, то ли поддерживая, то ли подталкивая - выше, сильнее, еще-еще-еще…я-те-бя-у-дер-жу… так… да-а, так сильно, так… не-воз-мож-но… а-ах-хах-аааа!

Мэй ускоряется, потому что все, нет сил, нет воли, нет тормозов. Прижимает ее к себе (тесно-тесно-не-вы-пу-щу!) и запрокидывает голову - воздуха нет, нет победителей, проигравших нет...  ничего нет, мир кончился, оставив только ее, его - их вместе - и смывающий все шквал удовольствия.

“Люблю тебя.”

...ничего не осталось - ни единой мысли, ни тени сомнений, ни-че-го. Только движения - быстрые, резкие, даже жесткие, только вдохи и выдохи, короткие и горячие, только объятия, такие крепкие, что казалось - два тела вплавляются друг в друга, чтоб навсегда стать единым целым и никогда не разделиться.
“Ты мой.”
“Я твоя.”
“Мы - вместе…”
“Как же это…”

Она из последних сил цеплялась за его плечи - чтоб удержаться на гребне этой жаркой волны, чтоб не сорваться, забывая себя, чтобы… Ей хотелось прижаться еще ближе, еще и еще, чувствовать его всего, целиком и полностью. “Мой, мой, мой… неважно, все неважно, мой…здесь, сейчас… да, да, да!..”

Быстрее, быстрее, еще быстрее - она прикусила губу, чтоб хотя бы короткая боль позволила сдержаться, хотя бы сколько-то, не позволить себе…

- Да!...
И она выгнулась дугой в его руках, и вскрикнула - вместе с ним, и ее окатило невозможным жаром, и снова волной - того самого - единого наслаждения. Она с силой сжала бедрами его бедра, выпивая его досуха, содрогаясь всем телом - “мой, мой, мой…” И уткнулась горячим мокрым лбом в его плечо, обнимая, прижимаясь, ощущая до конца эту длинную нес-тер-пи-му-ю дрожь…
“Так хорошо.”

...и тело оказалось умнее и быстрее затуманенного разума. За секунду оно ощутило, что что-то не так, что-то прямо сейчас станет не так - и собралось, готовое среагировать, прежде чем что-то хрустнуло, треснуло, и опоры под ними вдруг не оказалось. И единственное, что она успела сделать - Силой замедлить неизбежное падение, позволить им не рухнуть, а мягко опуститься на пол. Ос-то-рож-но… ак-ку-рат-но…

И она коротко выдохнула, расслабляясь. “Вот так. Все в порядке… все…”
Или…

Они все еще обнимали друг друга - так крепко, так слитно, будто бы и впрямь стали единым целым. Она чуть отстранилась, взглянула ему в глаза и не удержалась - рассмеялась в голос. Так все это было.. было… глупо? Как в бессмысленной голокомедии? Как…
Невозможно смешно.

- Ты… живой? - спросила она сквозь смех. - Прости, я… мы… что-то сломали, кажется… Вот же…

Это было что-то… невероятное. Скручивающий все тело пароксизм удовольствия сменился внезапно такой легкостью, что Мэй… Как в детстве. Это было как в детстве, когда ты спишь и видишь сон о том, что ты летаешь. Только вот сейчас Мэй, не выпуская ее из рук, не отдаляясь, не разделяя, где он, где она, летел наяву. И это было так здорово, что он не смог сдержать - в который уже раз за это удивительное утро! - своего тихого мурлыкающего смешка, выражавшего совершенное, полное счастье.

Приземление вышло мягким, таким мягким, что о том, что оно случилось, говорили только его задравшиеся вверх колени. А еще - смех Аэлары. Мэй сфокусировался на ее лице (солн-це, нежное, рассветное, ясное), на том, что она сказала сквозь этот свой серебристый смех. И… засмеялся сам, потому что это все было действительно до невозможного смешно.

- Ж-живой… все… хорошо… очень хорошо... Хатт… ни… никогда не… не верь рекламе, - хохоча, сдвинул колени, чтобы кто-то, такой же как и он сам, горячий и капельку скользкий, от его резких телодвижений не съезжал куда попало. Разжал пальцы, вцепившиеся было в ее бедра, провел по испятнанной коже ласково, вбок, вверх, вдоль позвоночника. - Обещали… что… это все выдержит… падение на них гаморреанца в доспехе… с трех метров... или хаммерхэда… в бреду… А… вот… вот же… врут эти производители, как дышат... Ох-х, не могу!

Выдохнул - были бы слезы, смеялся бы сейчас как раз до них. Но и так Мэю было очень, очень хорошо. Внутри при каждом взгляде на Аэлару щекотно перекатывался знакомый по раннему утру пушистый шар нежности. Медленно и неохотно возвращающийся на место мозг непрозрачно намекал на то, что кое-кому стоит сказать минимум спасибо за то чудо, благодаря которому Мэй сейчас так спокойно сидит. Сидит вместо того, чтобы бегать по медотсеку, держась за все, что точно превратилось бы в блинчик после резкого приземления с такой высоты. Да, однозначно, количество чудес за одно только утро перевалило за все мыслимые пределы. И все эти чудеса были непосредственно связаны с девушкой, которая смеялась сейчас вместе с ним. Не-ве-ро-ят-на-я.

- Спасибо… спасибо за все, - Мэй провел пальцами по ее руке, выше, к ключице, к шее и щеке, неспешно, не то-ро-пясь, рассматривая ее, лаская взглядом, - и отдельно за то, что ты спасла мой скорбный зад. В прямом смысле. Мы с ним тебе очень, нет, не так - безмерно благодарны. И просто… просто… ты - чудо.

Аэлара почему-то подумала о том, что ей никогда еще не приходилось ломать, причем без всякой Силы… что-то, что должно было выдержать - как там? - гаморреанца в доспехе или хаммерхэда в бреду - и ей снова стало невыносимо смешно. Редкий, редкий бред… все это - редкий бред. Сломать носилки… вот так… нет, ну до чего смешно!..

Так смешно. Так глупо. Так… легко.

Шевелиться не хотелось, размыкать объятия - тоже. Хотелось прижиматься ближе и ближе, подставляться под ласку - рук ли, взгляда ли, неважно. Хотелось уткнуться лбом в его плечо, греться в искрящейся солнечной радости, ни о чем не думать, не вспоминать, еще немного, еще чуть-чуть - вот так… Неприлично, непозволительно долго, чтоб можно было представить, что и ей - такой, как она - можно так… Хотя б ненадолго. Хотя бы представить, что...

А еще - внезапно - невыносимо хотелось есть и спать. И непонятно было - чего больше. Заснуть тут и… в таком виде было не очень хорошим решением. А есть… для этого нужно было для начала оторваться от него и встать, и… Но если все так и продолжится, то они не выйдут отсюда никогда - а это… не-до-пус-ти-мо.

“Расслабилась, да? - холодно сказал кто-то внутри ее головы. - Как же тебе мало надо, оказывается… Как же…”

“Замолчи хоть ненадолго.”
“Еще немного.”
“Еще…”

- Не за что. Тебе спасибо… за все, - отозвалась она, опуская ресницы. Еще чуть-чуть, не-от-пус-кай-ме-ня… - Знаешь, еще немного, и я засну прямо у тебя на руках. Как-то глупо будет и… неразумно. Хотя - по недавнему опыту - про “разумно” лучше и вовсе не вспоминать, да?

Глаза слипались так, что уже не было сил их открыть. “Спать вот так, на полу - глупо, наверное…” Мысли в голове плавали сонно, лениво, никуда не спешили. Ее голова - тяжелая, такая тяжелая - сама собой опустилась на его плечо. Она уткнулась носом ему в шею и подумала: “Сейчас. Сейчас. Пару секунд вот так, с закрытыми глазами, и…”

- Засыпай, - Мэй прижал ее, расслабленную, теплую, его (пусть и на пять минут, пусть только в его собственном воображении, но…) к себе теснее, согревая, устраивая поудобнее. Легонько коснулся губами кудрявой макушки, провел рукой по ее волосам. - Ты устала, так что все совершенно естественно. И ни чуточки не глупо. А заснуть, когда ты устала - самое разумное из того, что можно сделать. Спи… мое солнышко.

Говорил он тихо-тихо, едва слышно, скорее рокотал на самой малой громкости, усыпляя, успокаивая ее. Его собственные мысли вертелись в голове неспешно, лениво, не собираясь ускоряться, но при этом сна не было ни в одном глазу. Просто необычное для Мэя и во времена иные состояние полного покоя, расслабленности и довольства всем. Сидел бы и сидел так, слушая ее сонное дыхание, перебирая пальцами чуть влажные кудри и не думая ни о чем.

Но именно влага на пальцах и заставила Мэя отодвинуть в сторону мечты об их совместном бесконечном пребывании на руинах мечты бредящего хаммерхэда. Они оба после всего были откровенно мокрыми и, хотя в медотсеке было довольно тепло, но оставлять ее, спящую, так вот - было чревато простудой. Так что Мэй, собрав волю в кулак, начал просчитывать варианты того, что и как можно сделать, чтобы обеспечить Аэларе достаточный комфорт и спокойный сон одновременно.

Дотянуться до сенсоров, расположенных в ведущем к жилому отсеку и ее каюте коридоре было несложно. Просто неприятно: короткая ноющая боль в висках, и нос, тотчас уткнувшийся в ее макушку в поисках утешения. Зато в итоге Мэй точно знал, что никого на пути нет, и можно будет просто отнести ее и уложить по-человечески, на сухую кровать с теплым одеялом.

Вторым пунктом его грандиозного плана великого переноса и обустроения стала гигиена. Ранки на тех местах, где он что-то да ощущал, начало тихонько пощипывать, да и кроме всего… было чем заняться. Мэй зашарил глазами по окрестным шкафчикам, прикидывая, как бы половчее что откуда достать, и, почти убедив себя в том, что придется делать вторую ходку сюда, уткнулся взглядом в пачку дезинфицирующих салфеток и тубу с анестетиком-антисептиком, которую он положил на край носилок перед тем, как… Перед всем, короче. Подтянуть их к себе и засунуть в зубы было проще простого.

А потом Мэй поднялся, медленно, очень медленно и плавно. Прижимая ее к себе, так, как отцы носят своих спящих дочерей: перекидывать кого-то в положение “принцессиной колыбельки” скорее всего значило его разбудить. Так что нет - пусть не шибко эстетично, зато надежно и всем удобно. Переступив через ее сброшенную одежду и его… кхм, сброшенное полотенце, Мэй усилием, направленным цереброимпланту, открыл дверь. Чтобы тут же приказать радостно ломанувшемуся в медотсек дрону-уборщику перейти в беззвучный режим.

А еще за дверью вышедшего со своей бесценной ношей Мэя ждал… сюрприз. Большого труда стоило не прыснуть смехом во всю дурь и вылетающие из пасти салфетки при виде лежащего на слое разновсяких канапе милейшего, просто невероятно милого сердечка из… бекона? Мэй аж остановился на мгновение, чтобы повнимательнее рассмотреть этот кулинарный шедевр, и понимая, что второй ходки сюда точно не избежать. Ну не оставлять же ту, которой было адресовано это чудо без, собственно чуда? Автора которого стоило бы премировать за креативность, и он, кажется, уже знал как.

Все дальнейшее было делом техники, мышечных усилий и усилий волевых. Мэй уложил-таки крепко спящую Аэлару в ее кровать и даже смог базово обработать самые здоровые повреждения и аккуратно, пусть и довольно поверхностно стереть с ее лица всю пребывавшую на нем косметику. Заодно досталось и губам, причем и ее, и его. За блюдом  с сюрпризом и одеждой Мэй тоже сгонял, одолжив на время полотенце из ее ванной. А потом, с чувством выполненной задачи и полного довольства собой устроился рядом с Аэларой. Спать - не спать, а вот просто поваляться рядом с кем-то… с ней… да, в кои-то веки он хотел и мог это сделать. Хвала тому из его создателей, кто позволил спрашивать время у корабельной техники, не открывая рта!

Отредактировано Aelara (2018-04-28 02:01:10)

+2

39

...дева вдруг
Ожила. Глядит вокруг
Изумленными глазами,
И, качаясь над цепями,
Привздохнув, произнесла:
"Как же долго я спала!" ©


за авторством двух ореховых сонь Мэйлори и Аэлары

Аэлара хотела ненадолго прикрыть глаза - а уснула, и ее обычно чуткий сон в этот раз был таким крепким, что ничего не видела и не слышала. Будто бы усталое - от чего бы только! - тело просто отключилось, как механизм, замерло, легло недвижным камнем. Она спала - и видела сон, в котором ее несла бесконечная тихая река, над которой переливалось от оранжевого к фиолетовому небо, как драгоценный камень. А она лежала на спине, раскинув руки, и смотрела на разгорающиеся огнем облака - будто горящий пух… Она не чувствовала ни холода, ни боли, ни одиночества, ни страха - только покой, тихий и ровный, как течение этой реки. И она плыла под этим полыхающим небом, и облака плыли над ней, и таяли, и складывались в знакомые очертания боевых кораблей, но почему-то это не вызывало тревогу.

Просто облака. Это - просто облака…

что тебе снится, крейсер аврора?

https://66.media.tumblr.com/2280b1650d42e46bb21456f1f0163c06/tumblr_njh2ddqnIW1tchrkco1_500.gif

Река вынесла ее на каменистый берег, и она поднялась, и встала босыми ногами на широкий плоский камень, менявший цвет от коричневого к сиреневому. Мир был пустым и гулким, и только шагах в десяти, почти у самой воды сидел кто-то, и ветер трепал белые-белые прядки, выбившиеся из высокой затейливой прически.

- Тенната, - сказала она.

Женщина обернулась на голос, глядя - нет, не глядя, глаз у нее не было - просто повернув в ее сторону лицо, на котором тускло поблескивали очки. Тот, кто не знал, мог принять бы их за зрительные импланты. Аэлара теперь - знала. Темная кожа женщины под этим огненным светом отливала кирпично-красным.

- Здравствуй, - отозвалась та.

Аэлара подошла, села рядом, расправляя мокрую насквозь юбку. Темные складки текли по камням, будто и сами были речными волнами. Лицо Теннаты было спокойным и непроницаемым, как водная гладь. Ни единой морщины, ни единой лишней складочки - будто бы вырезанное из гладкого черного дерева.

- Ты умерла, Тен? - спросила Аэлара, и эти слова показались ей такими неуместными рядом с этой рекой и под этим небом.

Та покачала головой.

- Нет. Мне просто спокойно. Почему ты первым делом думаешь о смерти?

- Я не знаю. Я боюсь, Тен. Я не хочу - но я боюсь. Слишком много тех, кто… И мне страшно. Я хочу быть всем вам щитом и не могу.

Тенната покачала головой, протянула руку, положила ладонь поверх ладони - черное поверх белого.

- Не бойся. Пусть щитом будут те, кому должно. Ты меч, а меч призван отражать удары. Это - иначе.

- Ты… говоришь как в Совете, Тен.

- Я говорю правду, Аэ. Каждый должен делать то, что должен. Каждый… Понимаешь?

Река тихо пела - и, кажется, уже можно было разобрать слова. Тенната молчала, а потом исчезла, растворилась в воздухе без следа, и было почему-то понятно - так нужно. Река звенела - едва слышным перезвоном колокольчиков, река шумела и вздыхала, волны набегали на песок одна за одной. И звон становился все громче, все...

Аэлара открыла глаза. Вокруг плыл и плескался приглушенный свет, и тихо позванивали самые настоящие колокольчики. Но… Она приподнялась на локте, щурясь, присматриваясь - и неожиданно сама для себя улыбнулась. Мэй дремал рядом с ней, полусидя, почти сползая по спинке кровати, и ее левая рука лежала у него на животе, и это было так… тепло. Так…

Ей не хотелось его будить - но что-то подсказывало, что время… Ох, время. И она потянулась, совершенно безотчетно потерлась носом об его бок. Убирать руку не хотелось тоже - и вот это как раз пока можно было и не делать...

- Мэ-эй. Мы проспали все - или еще не все?

Засыпать  Мэй не планировал. Думал, что посидит немного рядом, подумает о разном. Погреется - не телесно, температура везде на корабле сейчас была комфортной и для кого-то более чувствительного, чем он, а… внутри. Рядом с Аэларой ему было тепло и как никогда спокойно. Словно то солнце, что видел он перекатывающимся под ее кожей давало частичку своего света и тепла и ему.

А вот засыпать он откровенно боялся. Да, сейчас был корабельный день, и Мэй оставил немного освещения в ее каюте, и где-то за пологом брела под еле-еле слышную песенку по бесконечной золотой траве маленькая золотая же тука из игрушечной шкатулки… Но он все равно глубоко внутри себя боялся закрыть глаза, чтобы открыть их где-то еще, не здесь. Где-то, где не будет Аэлары, но будет память о синих-синих молниях, белизне, боли и черных руках.

Так что он дал себе твердое-нерушимое слово, что вот, через корабельный час… ну, может быть, полтора… ладно, два! - но два - это край!  - он поднимется и пойдет заниматься всеми теми делами, которые отложились, но никуда не делись. А пока… можно было сидеть, наслаждаться ею, спящей, игрой света и теней на коже, запахом, звуком дыхания. И пытаться лениво думать, но не преуспевать, потому что как же о чем-то думать, когда рядом она, и так тепло, и золотая тука идет и идет по изгибу ее спины…

Темнота вокруг была ласковой, успокаивающей. Мэй плыл в этом бархатном-шелковом бесконечном море, а вокруг и внутри не было ничего. Ни времени, ни пространства, ни боли, ни страха. Только покой. А потом на живот его откуда-то легло щекотное тепло, и Мэй прижал его к себе ладонью, крепко-крепко: покой - это хорошо, но с этим теплым ласковым пятнышком было намного лучше.

А теплую темную вечность спустя у щекотного теплого пятнышка появился друг? Родственник? Что-то маленькое и такое же славное прошлось короткой лаской по его боку - по кусочку той части, которая что-то да ощущала. И Мэй фыркнул тихонечко, и темнота вокруг завертелась, закружилась сама, утаскивая и его в свой стремительный танец…

Глаза он открыл рывком, спросонок не совсем понимая, где именно он находится, но отчетливо понимая - с кем. Аэлара о чем-то тихо спрашивала его, и ее теплая ладошка лежала на его животе. Мэй едва ощутимо дернулся, а потом прижал эту ладошку к себе рукой, так же, как делал только что во сне. Провел по мягкой коже указательным пальцем, возвращая себе ощущение реальности и пытаясь все-таки понять, о чем же его спрашивали… что-то… что-то…

- О-ох ты ж… кажется, я заснул, - он улыбнулся ей виновато, как-то не на это был его расчет. - Заснул… и да, кажется… проспал. Мы… проспали.

Улыбка из виноватой стала широченной и очень счастливой. “Мы проспали” звучало невероятно - намного лучше привычно-непривычного “я проспал”. Короткий запрос вышедшему из перезагрузки медитеку принес ответ, что времени сейчас - без четверти полдень по корабельному. То есть для него лично и его планов все было не так и ужасно. Целых десять минут оставалось до того времени, которое он назначил себе сам, тогда, когда просто пристроился рядом с ней погреться. Но что до ее планов - тут Мэй ничего не знал, так что просто выдал справку о времени.

- Сейчас без четверти корабельный полдень… - голос был хриплым и ломким, во рту стояла полная сушь. Мэй напряг память и вспомнил, что притащил-таки в свой беспрецедентный забег с кухни всякого. Помимо чудесного сердечка из бекона и того, что было под ним. Но одному все это потреблять было… нехорошо и неправильно. - Ты пить… или есть хочешь? Я тут… принес разного. Пока не отключился.

“Полдень...ох, полдень.”

Аэлара нахмурилась, пытаясь вспомнить, сколько же времени они спали - час, полтора? Два? Не то чтоб это было важно, но… Ей должно было б быть совестно - но вот странно, почти не было. Зато было тепло и уютно, и не хотелось двигаться с места. Хотелось лежать, обнимать его, ни о чем не думать - и это было совершенно непозволительно. Не-долж-но. У-жас-но. А еще в голове возникали совсем недопустимые мысли о том, как хорошо было бы поспать еще, спать и видеть сны…

Сны.

Она вдруг вспомнила, что ей снилось - и чуть нахмурилась. Сон показался ей неуловимо-тревожным. Наверное, не стоило придавать ему излишнего значения, но все равно это неуловимое холодноватое ощущение тянуло и мешало. Аэлара поежилась и - почему-то - прижалась к Мэю еще теснее, крепче обнимая его. С ним - и снова почему-то - было спокойнее.

После его слов она задумалась, прислушалась к себе и поняла - да, есть хочется. Ужасно хочется. “Еще бы, после таких-то нагрузок,” - сказал в голове кто-то ехидный.

- Полдень, - повторила она. - Полдень. Какой ужас. Впрочем, разницы уже никакой… Я… никогда столько не спала. Даже не знаю, что ты со мной сделал, чтобы я…

“Чтобы я забыла обо всем - о дисциплине, о правилах, о… А, может, мне просто нужен был повод? Такое простое и понятное оправдание собственной лени…”

- И есть очень хочется, да, - решительно призналась она. Со вздохом сожаления разомкнула объятия, оторвалась от него, села на кровати, скрестив ноги. Запустила пальцы в волосы - и охнула. Кудри перепутались так, что еще немного - и проще будет их остричь. Расческу она оставила на полочке в ванной, и как ни тянись к ней Силой - отсюда далековато будет. Она вздохнула снова - как же не хотелось выныривать из-за полога, а…

- Еще не совсем полдень, - ласковое тепло ее тела, которое только что прижималось к Мэю, и которое он тоже прижимал к себе (ни о чем не волнуйся, всебудетхорошо) отдалилось. И он потянулся следом, как клеевая нитка за сшивателем, как притягиваемый гравитацией солнца кусочек звездной пыли. Увидел, как ее руки запутались в волосах, услышал тихий вздох - и как-то совершенно ясно понял, о чем хочет попросить ее сейчас.
- До него еще есть немного времени. Поэтому... позволь за тобой поухаживать?

“Не потому, что есть разумная причина, какая-нибудь экономия времени, что-то… рациональное, что-то… полезное.”
“А потому… потому что я просто сейчас этого хочу.”
“И, кажется, хотел этого всегда.”
“Если у меня когда-то и была мечта, то… да, она была именно такой.”

Мэй коснулся губами ее плеча, - простая ласка, без намеков, контекстов и обязательств. Просто желание ощутить то, что она - девушка, словно вышедшая из его забытой уже по причине невозможности исполнения мечты, - сейчас здесь. Рядом. Совершенно живая и материальная. Накрыл коротким касанием затянутую в перчатку кисть и, решительно отстранившись, вынырнул за полог. Все то, чего он натаскал за свой стремительный забег, стояло рядом с кроватью на широком кроватном столике. Сервировка всего, кроме блюда с сердечком, конечно, была так себе, на двоечку с плюсом, зато выбор был большим.

Мэй осторожно, стараясь не перевернуть ничего, затащил все богатство внутрь “гнезда”  и устроил его так, чтобы Аэларе оставалось только протянуть руку.

- Вот, то, что красивое - это тебе от Раднари, как я понял. В чашках - сок разный, там отмечено, в каких какой, каф и чай из какой-то неведомой травы - все тоже с отметками. Знакомый, который меня этим чаем снабдил, утверждал, что трава аж с самого Тайтона, но что-то я ему не очень верю. Однако я его пил, и, как видишь, жив до сих пор, - Мэй улыбнулся и отпил из своей “непроливайки” того самого чая. Вкус был странный, сладковато-горький, но ему нравился. - Под второй крышкой какие-то фрукты, смотри сама, что за они, тут уже Кац выбирал и резал. А вот то, странное, в глубокой чашке - это мой завтрак. Не бойся его, он хоть и выглядит так, будто вот-вот заговорит, но вполне безобиден. И там еще печенье в корзинке, ну, так…  на всякий случай.

Последние слова Мэй говорил, уже выбираясь из кровати. В пару широких шагов добрался до санблока, нашел на полочке ее расческу и какие-то штуки, на которых красовалась надпись “для волос”, сгреб это все аккуратненько, и вернулся назад. Странное дело, но во время всего этого променада у него ни разу не возникло желания закутаться во что-то, как-то прикрыть то, что он всегда, - все шесть лет жизни в своем новом “роскошном” теле, - полагал уродством и прятал ото всех. Нет, ничего подобного. Наоборот, Мэю впервые за все это время было комфортно внутри себя. Просто он, ну вот такой, какой есть. Забравшись обратно в полумрак за пологом, он сел напротив Аэлары и, склонив голову, посмотрел на нее.

- Я тоже не знаю, что ты со мной сделала, чтобы… чтобы… Но одно знаю точно - что бы это ни было, оно… все это... мне очень нравится. И… если ты не против… можно я помогу тебе с прической? Я постараюсь быть очень, очень аккуратным. Можно?

Аэлара чувствовала себя… растерянно. Все это… утро? хотя какое же это утро, уже день, хотя… пусть будет утро, так понятнее - так вот, все это утро было для нее абсолютно непривычным. Просто так пропустить тренировку, просто так проспать до полудня, и…

И потому она даже не знала, что ответить - “можно? Нельзя? Позволю? Не позволю? Наверное, да, почему нет…” И она просто неловко улыбнулась, и кивнула - да, да, конечно, я не против. Впрочем - она снова прислушалась к себе и с удивлением поняла, что действительно не против, это была не попытка сделать так, чтоб ему было удобно… Так - внезапно и странно - ей было удобно самой. И ей - хотелось, чтобы так было. “Надо же…”

Она уже столько раз думала о том, что нужно разобраться с собственными эмоциями, что нужно все разложить и расставить, понять, что, как и почему - но чем дальше, тем больше ей казалось, что она этого так и не сделает. Более того - что она найдет тысячу и одну причину, чтоб этого не делать. Это ее настораживало. Забавный, забавный выверт - к добру или к худу? Она не знала - и это тревожило ее вдвойне.

Но пока она сидела на кровати за пологом, как в крохотном доме-посреди-дома, и, улыбаясь, разглядывала поднос с едой, и кривоватое сердечко, старательно выложенное поверх маленьких канапе - так забавно, надо сказать Раднари, что это было очень мило с ее стороны, не-за-будь-э-то-важ-но - смотрела на Мэя, такого уютного, такого… будто бы светящегося изнутри ровным теплым светом, и думала, что нет, ни в чем она не будет разбираться. “Пусть все идет как идет…”

“Все равно это ненадолго.”
“Я хотя бы буду знать, как это…”

И в нарушение всех возможных правил - не есть в постели, например - она протянула руку, аккуратно подцепила за яркую цветную палочку один из бутербродов и, опять же нарушая всякие приличия, сунула его в рот. И он оказался такой вкусный, а она была такая голодная, что она окончательно плюнула на правила и потянулась за вторым. И это было ужасно неприлично и недолжно - но так здорово.

Мэй вернулся и притащил ее расческу, бутылочку с лосьоном для волос и зачем-то упаковку с маской (видимо, на всякий случай), и это было так… так… “есть же какое-то слово, ведь есть же”... так, что в груди становилось тепло и чуть-чуть больно. “Трогательно? Это же называется - трогательно? Да, кажется, так…”

И, нарушив еще одно правило - а именно “не разговаривать с набитым ртом” - она ответила, совершенно неприлично дожевывая настолько же неприлично вкусный бутерброд:

- Я… не против, нет. Но, если честно, я просто разрываюсь - все такое вкусное, и есть уже не просто хочется, а совершенно необходимо. И в то же время - еще немного, и волосы станут похожи на паклю, и придется их разве что срезать.

Она аккуратно сложила обе палочки на край подноса - голубое и красное легли крест-накрест, за-бав-но выш-ло... Потом осторожно, стараясь ничего не задеть, пододвинулась к Мэю ближе, повернулась спиной - облако встрепанных черных прядей легло на плечи.

- Так вот, давай начнем с того, чтоб это гнездо транты на моей голове превратилось в какое-то подобие волос. Иначе это просто невозможно… Вот то, что ты принес - в коробочке маска, и она пока не нужна, а вот лосьоном пройтись можно, так они легче расчешутся. Ты разберешься, что и как, или подсказать?

- М-м, не надо срезать, они такие красивые у тебя, - Мэй повертел в руках то, что назвали “маской” и отложил в сторону. Запоминая, что это вот - не сейчас. Взял в руки расческу и то, что называлось “лосьон” и придвинулся ближе к такой доверчиво подставленной ему сейчас спине. - Я… н-да, по части ухода за красивыми волосами я великий и непревзойденный, но, увы, теоретик. Так что предлагаю такой план: я попробую применить то, что учил сто лет тому назад, на практике, а ты меня немедленно поправляй, если я что-то буду делать не так. Хорошо?

Мэй аккуратно, стараясь не дергать и не тянуть, пальцами разделил кудрявое “гнездо транты” на несколько частей. Взял баллончик с лосьоном, встряхнул пару раз весьма энергично, и, приподняв одну из частей на ладони, легонько сбрызнул им кончики волос. Потом, найдя на расческе секцию с большими зубьями, принялся осторожно и неторопливо прочесывать влажный участок. Снизу - вверх, сначала разобрать концы, не давая им путаться, не позволяя узелкам цепляться за зубья расчески, осторожно, ос-то-рож-но. Потом выше, выше, протянув длину раз, второй, добавить капельку средства, про-дол-жать. Тыльная сторона его кисти то и дело касалась ее спины и это было… тепло. И все это было - тепло.

“Я хочу, чтобы так было всегда.”

Это была странная мысль для человека, чье “всегда” может закончится в любой день вместе с отказавшим имплантом и, скорее всего, точно закончится года через два - вместе с гарантией от его создателей. Раньше Мэй только посмеялся бы над собой, над самой возможностью думать так, да и забыл бы о подобной опрометчиво возникшей в голове глупости. Но сейчас все было иначе. Желание было таким… сильным, таким правильным. Оно крутилось где-то в самой глубине его груди теплым бесконечным потоком. И отказывалось забываться, уходить, исчезать за мутным-мутным стеклом, за которое всегда до этого дня уходили все подобные его мысли.

“Я хочу, чтобы так было всегда. Чтобы она была рядом, чтобы она делала только то, чего хочет сама, - вот как, похоже, сейчас и происходит… Еще вчера я думал, что увижу… что может быть увижу это когда-то, если мне очень-очень повезет, а сегодня… я вижу это - и я хочу, чтобы так было всегда.”

Мэй вроде бы закончил с одной частью кудрей, легонько пройдясь пальцами по коже ее головы, наклонился, поцеловал в шею и спросил на ушко:
- Ну,  что скажешь? Моя теория не сильно ужасна на практике?

Сонно. Спокойно. Уютно.

Аэлара устроилась поудобнее, прикрыла глаза, подставляя волосы под осторожные, ласковые прикосновения, и почувствовала, что начинает задремывать. В полумраке, в тепле ей казалось, что сон плывет вокруг, как белый-белый густой туман. И мысли в голове плыли так же медленно и ровно, проявлялись и исчезали, и совершенно не хотелось цепляться ни за одну из них. Как пришли - так и ушли.

Кто и когда последний раз ей вот так расчесывал волосы? Всем остальным - тем, чьи лица впечатались в память огненным клеймом, тем, кого она забыла сразу же, как только закончила дело - она предпочитала не показываться в таком виде, поэтому и необходимости не было. Кудри уже были расчесаны, уложены и приведены в надлежащий вид, как бы там ни было…

Но сейчас…

“Что, - хихикнул внутренний голос, и на сей раз у него были явные интонации мастера Айты, - мы уже делим всех на “остальные” и “он”? Не рано ли? Не быстро ли? Как же тебе хочется себя обманывать…”

Она не знала, что ответить этому голосу. Просто не знала, и все. Расческа легко скользила по волосам, расчесывая, распутывая - и убаюкивая как-то сама собой. В этом сне Аэлара не хотела слышать язвительный голос внутри головы. Она хотела просто спать - все равно все идет так, как идет, и о последствиях можно подумать и позже, завтра, послезавтра, не-сей-час…

“Какая молодец, - издевался голос, прогоняя сон, оставляя вместо него тревожную муть, - она подумает. Она уже столько раз себе это обещала - но в этот-то раз непременно подумает! Не-сом-нен-но…”

Дремота, как ни жаль, ушла  и возвращаться не желала. Она вслушалась в чужие - такие теплые, такие… эмоции, улыбнулась про себя - хорошо.. Хорошо - что так… “Хорошо, что тебе - спокойно.”

Мэй заговорил, и она улыбнулась снова - теперь уже в яви, наклонила голову набок, подставляя шею его губам. Ей было хорошо - как бы дорого это потом ни обошлось, но пока…

- Прости, я… - ответила она, - чуть не заснула. Никогда не думала, что можно уснуть, пока тебе расчесывают волосы. Впрочем, я обычно делаю это сама… А с теорией все хорошо, и ты все делаешь правильно. Главное - мне не уснуть снова, иначе будет совсем глупо.

Она зевнула и совершенно по-детски созналась:

- Но так хочется.

Мэй широко и беззащитно как-то улыбнулся, услышав это последнее признание. Кто бы сказал… да хотя бы вчера, или позавчера, или год тому, что он будет сидеть и радоваться тому, что девушка рядом с ним хочет спать, - не поверил бы. Более того, спокойно и никак подумал бы, что говорящий просто издевается над ним. Где он - а где девушки? Где он - а где кто-то, кто сам и по доброй воле захочет быть рядом с ним? Где он - а где кто-то, кто не будет испытывать настороженности или брезгливости, когда он находится рядом и уж тем более касается его? Ее. Так что все это - жестокая шутка, которая может и должна сделать больно. Впрочем, боль - это было привычно. С ней живут. Пусть себе шутят.

Но сейчас он просто и без всяких задних мыслей, без воспоминаний и прочего груза радовался тому, что вот она - Аэлара. И она хочет, - как оно здорово звучит-то! - хочет спать. И - звучит не менее здорово - не прячется за комплексом, за тем, что должно, а просто говорит ему об этом. Хо-ро-шо. Здорово-то как!

Так что он еще раз коснулся ее шеи губами - осторожно, ласково, чтобы не потревожить, - и продолжил свою работу по превращению спутанных кудрей в кудри расчесанные.

- М-м-м, лично я не вижу ничего глупого в том, чтобы спать когда хочется. Тело - умное, оно часто чует больше, чем разум. Но… если хочется, но не хочется или в наличии суровая причина сопротивляться такому желанию, то есть разные варианты. Например, - голос его был тихим и еще более низким, чем обычно. Такое себе басовитое мурлыкание, убаюкивающее, успокаивающее. И не то, чтобы Мэй делал это специально! Оно как-то совершенно непреднамеренно так получалось! - например, я могу начать петь гимн Республики. Отсутствие сна - гарантировано. Но страдать будут все. Весь корабль, - расческа снова коснулась кончиков волос и начала тихонько избавлять их от узелков и спутанности. - Или я могу рассказывать какие-то дурацкие истории, которых у меня в запасе корабль и маленький шаттл. Но есть вероятность, что они будут скучными, такими скучными, что и ты уснешь, и я заодно, - немного сверху - вниз, сверху - вниз, монотонный, убаюкивающий ритм, тепло-тепло-тепло, - а еще можем поговорить о чем-то, но и тут тоже есть вероятность заснуть. Потому что рано или поздно я точно сверну на тернистый путь описания какого-нибудь занудства. Я по этой части большой мастер. Или… или ты просто спокойно уснешь, а я разбужу тебя, когда закончу расчесывать твои волосы? Минут на полчаса тут работы точно есть. Или, как еще один вариант - я разбужу тебя, когда закончу с обедом. То есть часа через два. Обещаю не жульничать и все сделать честно.

Мэй, не прерывая своей подрывной снотворческой деятельности, прислушался к полулежащей на нем девушке. Разбудил? Усыпил? Самому ему было как-то тепло и улыбательно-щекотно внутри. Хо-ро-шо.

“Засыпай, моя хорошая.”
“За-сы-пай.”

Река пела, река укачивала, река усыпляла.

Только что казалось - бодрствовать так просто, но стоило чуть-чуть смежить веки - как вокруг снова зашумела она, та самая река под огненным небом, которую Аэлара только что видела во сне. В бесконечном мерном шуме волн можно было даже разобрать слова, если прислушаться - и голос, тонущий в белой воде, был ей знаком, но монотонное пение реки оказывалось сильнее. И волны размывали границу между сном и явью, и уже было не различить, что именно ей снится - то ли уютный полумрак каюты, и легкие прикосновения расчески к волосам, и осторожное тепло чужой радости, то ли бесконечная река, и горящие облака над ней, и спокойное одиночество наедине с водой и небом. Наверное, повторяющийся сон, который вернулся после пробуждения, можно было как-то трактовать, и у него было какое-то значение. Наверное…

Наверное, она должна была что-то ответить - что-то осмысленное было в те словах, которые одно за одним уносила река. И можно было цепляться за них, но все равно не получалось - и смысл ускользал от нее, и…

- Я… - зачем-то выговорила она, уже сползая, стекая, прижимаясь к чужому надежному теплу, - я… сейчас… проснусь, да...

Но она снова провалилась в сон, и  в этот раз ей не снилось ничего.

Есть единственный способ избежать разочарования. Это касается и бизнеса, и любви. Никогда не задавайте вопросов, если вы еще не знаете на них ответов


“Уснула. Хорошо. Пусть спит.”
“Успел. Ну… почти успел.”

Он с улыбкой услышал сонное бормотание и почувствовал, как кто-то теплый и очень-очень спящий сполз ниже и прижался к нему, словно Мэй был чем-то… уютным. Дотянуться до края одеяла и закутать в него уснувшую девушку было просто. Хвала его длинным рукам и тому факту, что одеяло он в свое время раздобыл здоровенное и легкое. Отодвинуть в сторону еду, цапнуть одну из подушек и устроиться чуть удобнее - не для себя, для нее, ему-то что: хвала его-не-его мышцам и скелету - ничего не затекает от долгого сидения, ничего не болит и не устает - тоже было несложно. А потом… сиди себе истуканом, думу думай. Гладь нежно заплетенные в не самую красивую в мире (уж очень шустро плести пришлось, да и опыта у него по этой части было с гулькин нос), зато берегущую от спутывания только что расчесанные волосы косу и теплое-теплое плечо. Мурлыкай про себя какую-то дурацкую песенку из старых времен. И думай-думай-думай - размеренно и в кои то веки полно. Так, как умел когда-то, так, как учили.

Если кто-то смог бы заглянуть в голову Мэя сейчас и как-то графически отобразить то, что творилось в его мыслях, то картинка получилась бы прелюбопытнейшая. Мысленный хаос, по структуре напоминавший собой газопылевое облако, в котором каждая частичка была отдельной мыслью или известным фактом, или сформированной гипотезой, или каким-то ощущением от чего-то. И все это многообразие активно обрабатывалось, перетасовывалось и приводилось к каким-то промежуточным или окончательным выводам. Последних, впрочем, было меньшинство, и все они касались непосредственно и единственно обладателя всего этого кипучего мыслительного процесса.

Сам же Мэй с легкостью выделял во всем этом хаосе отдельные… ну, вроде как потоки. Или хаосы поменьше, связанные с какой-то более локальной и узкой проблемой. Он с легкостью перепрыгивал с темы на тему, порой объединяя факты из разных слоев, переворачивая их, чтобы понять или достроить взаимосвязи, или наоборот, разнося свои ощущения с этими самыми фактами, чтобы очистить общую картинку от шелухи личностных оценок. Первым, что привлекло его внимание, то, что запустило все это каскадно-хаотическое движение, был… сон. Да, именно сон, который так старалась подавить и прогнать мирно спящая сейчас рядом с ним девушка.

“Не знаю, что… что именно она делает каждый день, что на деле является делом ее жизни, - хотя догадки есть, само собой, сложно игнорировать некоторые факты, - но мне устойчиво кажется, что вот такое вот состояние - больше всего похоже на нервное истощение, если честно, - для тренированного, здорового и молодого человека… женщины… не очень, кхм, здорОво. Что, в свою очередь наводит на мысли. На воспоминания, более того. И… и я что-то как-то не очень хочу, чтобы оно так было. Понятно, что это не мое… да к хаттам! Это мое дело. Мое. Да, ясно что навязываться и манипулировать… подтасовывать выборы и все, что я так отлично умею делать - нет. Нет и точка. Но и смотреть на то, как она себя мучает - я не готов. Значит… буду пробовать что-то. Что смогу в тех рамках, в которых я пока есть. Мелочи, пустяки, ерундовины - лишь бы спала нормально и ела так же нормально; лишь бы улыбалась хоть изредка потому, что ей так хочется. И не изводила себя никакими “доспехами”. Нагрузки как у рудокопа, а восстановление после них… как у каторжника, похоже. То есть тоже отсутствует. Я… я не могу это так оставить. Не хочу это так оставлять.”

Выходило так, что на первом газопылевом слое в активном осознании крутился вопрос того, что и как Мэй может сделать, чтобы хотя бы минимально избавить девушку его мечты от чувства вины за нарушение установленных когда-то давно, и, похоже, что не ею, правил. Возможно, в те  прошлые времена эти правила имели под собой основания и были нужны. Более, того, возможно, они помогали и были нужны зачем-то сейчас. Но в настоящем времени налицо было и то, что строгое их исполнение приводило к очень негативным последствиям минимум для ее физической оболочки. Вариантов попытаться ослабить давление поведенческих догм хотя бы на время некоторое количество было, оставалось понять, что из них будет приемлемо для нее.

“Так, с едой, похоже, проще всего. Надо будет пошерстить запасы на тему того, что достаточно калорийное, вкусное - и при этом мелкое и выглядит безобидно. Ну, как… как вот эти бутерброды, да. Только желательно, чтоб оно еще и не было очень скоропортящимся. Потом притащить это сюда, оставить где-то, где легко найти, и не так оно в глаза будет бросаться. И питье тоже. А потом надеяться, что эта подрывная деятельность принесет свои плоды. И она начнет хотя бы пробовать есть после нагрузок. Или до нагрузок… да хоть когда-то! Со сном же все сложнее, тут у меня у самого проблемка имеется. И мои способы решения… не годятся ни для кого. Хм… надо будет спросить при возможности, как она относится к массажу... Без подтекстов! Просто расслабление мышц!”

Слово же “рамки” немедленно принесло комплекс понятий из другого мыслительного потока, и комплекс этот заставил Мэя едва ощутимо внутренне поморщиться. И тут же удивиться своей такой слабой своей на это реакции. Обычно… давно, давным-давно - его реакция на эти “рамки” варьировалась от полного индифферентного безразличия до безразличия глубоко возмущенного. Сейчас же… он полностью внутренне согласился с этими вот “рамками”, но только затем, чтобы понять, что он будет хотеть их пересмотра. Полного или частичного, точно не быстро, точно не полностью. Но попытаться - хочет. И… да, будет. Попытается, то есть.

И эти же самые “рамки” соединили первый, бытовой в чем-то слой мыслей со вторым, на котором вовсю шло средне- и внезапно восставшее из мертвых долгосрочное прогнозирование. Само собой, очень и очень примерное - данных было до невозможного мало, а то, что было - откровенно нуждалось в подтверждении и проверке. Но, тем не менее, какой-никакой верибельный прогноз выстраивался. Был он не то, чтобы радужным (хотя если бы где-то давали чудеса по части будущего-через-пять-дней, то Мэй уже стоял бы первым у раздаточного окошка), но вполне… нормальным. Если не считать отдельных щекотливых моментов и не впадать в уныние. Вот чего-чего, а последнего Мэй, внезапно для себя самого, делать не собирался.

“Ну и хатт с ним тоже, с этим именованием. С “случайный” можно бороться статистикой. И… да ультрамариново, пусть хоть корзинкой для бумаг называться буду, серьезно. Ну, да, вот так и есть, и что? Лучше так, намного лучше, чем вовсе никак. Хм, а если сложить все в кучку, то… то да, у меня в первом приближении есть на все про все пять дней. И, что самое дерьмовое, я… тупо не смогу быть инициатором того вот дивного разговора, который точно будет потом. Не смогу - потому что как-то вот… ар-ргх, так… это у нас тоже интересная часть всего, факт. То, что разговор будет иметь место - ну, даю этому вероятность процентов в девяносто девять. И девять десятых сверху. Бедное мое солнышко… но я тупо не смогу соврать и начать заливать баки про то, что “я тебе не пара” или про “все было мило, но без будущего” - это, может быть и так, только я вот с этим не согласен полностью… да херня это все, минимум с моей стороны!.. И даже не в моем желании или нежелании брать на себя эту… инициативу дело, просто как вспомню вот те три минуты, когда я сижу, а она уходит… Нет, сделать нужное лицо никак не выйдет, отсюда уже вижу. Не смогу. То есть… тогда только компромиссный вариант. Понятно, что все будет так, как она захочет. Я… не могу ее никак уговорить. Сейчас точно нет. Но… но молчать тоже не буду. Что и как сказать - иной вопрос. Как она отреагирует на это… хех, варианты-варианты, я что-то не могу ничего пока продумать. То, что уже было, показывает, что я ничего не понимаю, да. Так что будет… как будет.”

Он наклонился чуть ближе к спящей, осторожно заправил за ухо черный завиток волос и улыбнулся. Теплая и очень-очень хорошая. Рука Мэя осторожно легла на ее плечо, поглаживая, прижимая Аэлару ближе. С ней ему было… интересно. Живо. Целостно. Это если не брать того, что спокойно (впервые за много лет), тепло и хорошо. А трудности - ну, у кого их не бывает-то? Они даже не боль, с ними не сживаются намертво, с ними почти всегда можно что-то сделать. 

“Хм, вот тут у нас во весь рост встает еще одна проблема… Почему она это делает? Почему ее от меня мое уродство не… отталкивает? Так, нет, вот про это я думать просто не хочу. Тут… тут моя смелость меня оставляет полностью, я не знаю, что думать, точнее - знаю, что могу подумать я, мне оно не нравится, так что лучше подождать. Может быть будет чуть понятнее. Пока же - думай, голова, о другом; думай, что я буду делать с ней… с ними обеими в то время, что у меня есть, и что я буду делать с собой потом. Для понимания всего этого мне, как и обычно, слегка не хватает данных, но одно ясно - со мной так, как есть сейчас, оставлять все нельзя. Дерьмовое прошлое и полная голова всякого дерьма - явно не то, что хотелось бы иметь в качестве аргументов. То есть… надо раскопать этот склад скелетов в моей голове, надо как-то за пять дней сложить из слов что-то… не такое навязчивое и липучее, как может показаться из того, что я хочу сейчас. И надо перестать быть никем, тут Раднари права. Хм… и с ней поговорить тоже… надо. Блин, а тут опять проблема. И краткосрочная, и долгосрочная… Я не хочу играть в твой дежарик вечно, отец. А всякий раз, когда возникает такая вот ситуация… мда. Непонятно, кто ведет меня в моих выборах - я сам, или твоя выучка.”

Мысли о девочке переключили процесс осознания сразу на две колеи, включив в уже затронутые слои еще два: в первом Мэй с некоторым стыдом думал о том, что раз двое посланных за шваброй так и не вернулись, - то есть вернуться возвращались, еды вот принесли… принесла, - то или Кац окончательно подгреб под себя бедного рогатика в чисто интеллектуальном смысле, и сейчас увлеченно мучает ее сортами и разновидностями перцев. Или бойкая и любопытная Раднари победила железное чудовище и поставила его довольно обширные знания себе на пользу. Вариант добровольного сотрудничества этих двоих на ниве занятия собственного свободного (у Каца - условно-свободного в связи с небывалой доселе леностью капитана) времени Мэй тоже рассматривал. В любом случае он планировал позже извиниться перед девочкой за все оптом и оставить Кацу определенного рода инструкции. На всякий непредвиденный случай.

Второй же слой включал в себя парадоксальным образом затриггеренные воспоминаниями о Раднари планы на тему выяснения, что же произошло с социальным статусом самого Мэя - до его фиктивной смерти - и остальных его сослуживцев после их “триумфального” возвращения со звезд. Способы разузнать что-то, не привлекая особого внимания, у Мэя были. Просто раньше оно ему  было совершенно незачем. Жил как жил, если быть точным - доживал то, что ему отпустили корусантские медицинские светила, на будущее планов не  имел, посему ничем-то и не интересовался. Мертвому парню все это было глубоко до хвостового стабилизатора.

Но ровно дышащая во сне девушка рядом с ним… Да, чтобы когда-то снова увидеть ее, чтобы иметь возможность когда-то снова с ней встретиться, может быть - даже побыть рядом… может быть даже настолько рядом, как сейчас, - о, ради этого Мэй готов был постараться и прыгнуть выше своей головы. Фигурально. А может быть и не фигурально. Но уж точно был готов сделать много больше, чем осторожно порасспрашивать пару-тройку знакомых из прошлой жизни. Направить через проверенные источники пару запросов в республиканские базы. Естественно, не прямых запросов, к таким странным вещам вообще напрямую лучше было не подходить.

Легкий странный дискомфорт, который Мэй начал ощущать достаточно давно, и который никак не был связан с мышцами или чем-то еще подобного рода, резко стал чуть сильнее. Так, что перебил появившуюся было мысль. Прислушавшись к себе, Мэй с удивлением понял, что голоден.

“Так, нет, будить спящее солнышко урчанием в моем брюхе -  это не дело. Что у нас тут… ага, какое-то фруктовое что-то. Отлично, пусть будет оно, все равно греметь ложкой сейчас не выход. Овсянку… ну, позже переработаю по своему “сиротскому” рецепту, вот точно не ее время.”

Стараясь производить как можно меньше шума и телодвижений, он, как большая змея, не жуя, заглотил некоторое количество приторно-сладких фруктов. Ощущая непривычное тепло буквально везде - и снаружи, и в  груди, и в животе, - Мэй откинулся на свою, честно поделенную с Аэларой подушку. Где-то за пологом на самой грани слышимости тихонечко пела музыкальная шкатулка, в полупрозрачной алой кисее светились цветы и птицы, и все вокруг было так… как ему хотелось всегда. Пусть Мэй до этого дня даже и не подозревал об этом.

“Сейчас… сейчас - я еще пять минут полежу… и надо идти. Но хочется остаться… я вообще… редко чего… хочу по-настоящему… а сейчас - хочу… быть с тобой. Спать рядом… нельзя, нужно идти… но я не могу… и не хочу оставлять одну… Люблю тебя...”

И, проиграв не то себе, не то своей въевшейся в тело и душу усталости, не то своему же такому сильному и редкому желанию, буквально через пять минут, которые он отвел себе на подъем и волевые действия, Мэй, обняв Аэлару чуть теснее и крепче, совершенно бессовестно и безвольно заснул.

Кратко резюмируя все вышесказанное!

https://pp.userapi.com/c543101/v543101360/32481/elJzCkq_XgQ.jpg

Отредактировано Maylory Reinhardt (2018-05-23 01:50:07)

+4

40

[icon]http://static.diary.ru/userdir/1/0/1/4/1014798/85709133.gif[/icon]Совместно с победителем ситхов и бардака Кацем

Зрелище, открывшееся нашим путешественникам в неизведанные дебри уборки, было в чем-то завораживающим. Половина грузового отсека, та самая, где полутора часами ранее проходила утренняя тренировка, сейчас была погружена во мрак. Бдительный и экономный Кац настроил сенсоры осветительной системы так, чтобы они срабатывали только на появление движущихся объектов. Однако, над второй половиной карго-бэя сейчас полыхали целых три больших прожектора - сенсоры сенсорами, а прямое управление никто не отменял. Они освещали целые пирамиды и горки разномастных коробок, коробочек и коробищ. Откровенно не упорядоченных и не организованных. С кучами разноцветных стикеров и отметок, с надписями на всех распространенных в Галактике языках.

- Вот, маленькая мистресс, перед вами пример того, как максимально нерационально можно использовать имеющееся пространство. Капитан порой значительно жертвует логистикой в пользу скорости размещения. Не могу сказать, что я одобряю подобный подход, - Кац свирепо клацнул манипулятором по перилу, выражая таким образом всю глубину своего недовольства капитанской безалаберностью. - Наша с вами поточная задача будет состоять в оптимизации занимаемого этими грузами пространства, описи имеющихся товаров и логичном их структурировании. Кац хотел бы поинтересоваться, не желает ли маленькая мистресс попрактиковать свои навыки во внетелесном воздействии на материальные объекты?

Похоже, что пролет ранней табуретки оставил в чьей-то электронной памяти неизгладимый след.

- Не имею абсолютно никаких возражений против внеплановой тренировки данного навыка, - очень серьезно ответила Раднари, но в глазах у нее заплясали смешливые искры. “Нужно только быть аккуратной. Очень, очень аккуратной… чтоб не вышло как с той табуреткой… Вдруг там что-то ценное, в этих коробках?”

Кац процокал вниз, жестом показав, что всем - сюда. И замер перед бастионами коробок. Из его вытянутой вперед псевдо-ладони взмыл вверх рой оранжевых огоньков, которые хаотически заметались над коробками.

- Маленькая мистресс, перед вами одна из удобных в хозяйстве особенностей дроидов моей серии. Как вам, наверное, уже известно, линейка дроидов KTZ производства ныне закрытой кореллианской мануфактуры “Кац и сыновья” была предназначена для удовлетворения нужд регулярной армии в надежных телохранителях и охранниках для высокопоставленных чинов. В более поздних версиях этой производственной линейки, к которым отношусь и я, базовая функциональность была дополнена еще двумя направлениями: личный адъютант-референт и денщик. То, что вы видите сейчас - это функциональная возможность, позволяющая Кацу в кратчайшие сроки оценить пригодность площадей к установке походного лагеря. Впоследствии Кац произвел некоторые модификации этой функциональности и  сейчас активно использует ее для оценки и разметки помещений под возникающие нужды.

Светлячки заметались еще быстрее, перепрыгивая друг через друга и кружась по какой-то пока непонятной схеме. После пары минут такого вальсирования, они разом взмыли вверх, под самый потолок - и застыли там. Из каждого маленького огонька вниз ударил тонкий, но очень яркий и видимый даже на свету тоненький оранжевый лучик. Эти лучики образовывали прямо на ящиках и прочих горизонтальных поверхностях под собой очень простую структуру из квадратных и прямоугольных ячеек.

- Вот, маленькая мистресс, предварительная схема размещения груза. Как только вы будете взаимодействовать с любым из ящиков, будет подсвечиваться соответствующая ему ячейка на полу. Вы можете передвигать любые ящики так, как вам удобно. Для каждого будет предусмотрена своя цветовая маркировка. А я тем временем с удовольствием продемонстрирую вам еще несколько  из своих неочевидных функциональных модулей. Вашу рубашку, маленькая мистресс, если вы позволите, - металлическая “лапа” протянулась к Раднари, приглашающе покачивая псевдопальцами.

Раднари завороженно наблюдала за действом искусственных светлячков, превратившихся в цветную и объемную схему. Это было просто… чем-то совершенно потрясающим, непохожим ни на что из того, что она видела раньше в своей жизни. Весь этот корабль был какой-то сказкой, волшебной и необыкновенной - будто перед ней приоткрылась дверь в какой-то неизвестный и чудесный мир, полный всяких странных штук, фигурных теней, пушистых одеял и… вот, например, этих схем, расчерченных цветом и светом. Раньше она думала, что… да нет, ничего она, честно говоря, не думала. Она просто не представляла себе никогда, что такое вообще возможно.

Раднари так увлеклась необычайным зрелищем, что сообразила, о чем ее спрашивают, только через пару секунд после того, как прозвучала фраза.

- Ой, да-да-да, конечно, - она торопливо, путаясь в рукавах, высвободилась из рубашки и протянула ее Кацу, оставшись в одном топике и штанах.

“Так, не отвлекаться, не отвлекаться, не отвлекаться больше вообще совсем!.. Иначе лекция закончится, не начавшись толком!” Раднари сурово, как она сама думала, нахмурилась, сдвинув светлые брови, аккуратно приподняла и переставила ближайшую стопку коробок, расчищая себе пространство для маневра.

- Итак, начали?

Кац внимательно проследил за полетом коробок и переключился на рубашку, требующую штопки, чистки и глажки. Дроид сел, составив обе нижние конечности так, чтобы они образовали ровную и гладкую поверхность, чем-то напоминавшую гладильную доску или столик. Уложил на нее пострадавшее тканевое изделие, пятном к себе, расправил его и простер над ним свою псевдоладонь.

- Базовый список функций, которыми располагают модели моей серии, весьма обширен, и предназначен для обеспечения комфортного функционирования  и поддержания нормальной работоспособности высшего командного состава вооруженных сил Республики. Одной из основополагающих характеристик уверенного в себе командира считался и считается соответствующий его статусу и званию внешний вид. Как вам, вероятно, известно, у разных видов существуют разные культурные требования к состоянию и прочим параметрам одежды. А так же к ее наличию или отсутствию. Дабы избежать недопонимания и неверной интерпретации культурных кодов, в своей деятельности, направленной на поддержание презентабельности вверенного ему человека, Кац руководствуется уставом армии Республики редакции 3700 года. Более поздние версии устава Кац предпочитает игнорировать. Параграф сто тридцать восьмой этого устава гласит: “Прическа военнослужащего, усы, если они имеются, должны быть аккуратными, отвечать требованиям гигиены и не мешать использованию средств индивидуальной защиты и ношению снаряжения. Обмундирование и постель должны содержаться в чистоте и целостности, также необходимо производить своевременную смену подворотничков.” - из псевдоладони на запачканную ткань брызнула какая-то ядовито зеленая жидкость, которая тут же зашипела, и, смешавшись с кровью, стала густо-фиолетовой. Кац, склонив голову, наблюдал за этими химическими пертурбациями и, казалось, что вел некий своеобразный отсчет времени. - Как вы видите, маленькая мистресс, ваше обмундирование нуждается в чистке. Что я сейчас и осуществляю. Встроенный в меня прачечно-ремонтный модуль позволяет в кратчайшие сроки отчистить органические и неорганические загрязнения любой комплексности, а так же произвести базовую или художественную починку разнообразных повреждений. Желаете ли вы как-то украсить ваш наряд? Или обойдемся простой штопкой?

Раднари внимательно слушала внезапную лекцию по… уставу армии Республики в исполнении Каца, косила глазом на то, что он делает, и старалась по возможности не уронить и не спутать ни одну из сложносочиненных пирамид. Поднимать и держать больше пары предметов одновременно она не рисковала - все-таки с телекинезом у нее было плоховато, да и шансы сбиться - были, как ни крути. Поэтому перестановка коробок больше напоминала какую-то смешную игру: ту туда, ту сюда, эту поставить на ту, а вот это вот туда - нельзя… вот там хрупкое, а вот то - тяжелое, тяжелое пока вниз, хрупкое - вверх, и проверить, чтоб устойчиво стояло…

Услышав вопрос, она сосредоточенно нахмурилась, поставила на обозначенные места то, что держала на весу, и только потом обернулась к Кацу.

- Спасибо большое! - смущенно улыбнулась она. - Да уж, вот почистить ее… точно стоит. А украшать… - она задумалась. Ей до ужаса хотелось увидеть, что такое эта самая “художественная починка”. И ведь наверное… наверное Кацу будет несложно это сделать?..

Сбоку что-то едва слышно зашуршало - одна из коробок, перекосившаяся от перестановок своих товарок, все-таки вознамерилась сползти. Раднари, не поворачивая головы и не выныривая из своих сверх-сложных размышлений, сделала движение рукой - и коробка встала обратно на место.

Нет, все-таки ужасно интересно, что там за художественная штопка такая!

- Давайте художественно, - решилась она. - Как-нибудь.

- Пожелание принято, маленькая мистресс, - Кац пронаблюдал за тем, как густо-фиолетовую смесь смывает в никуда струя пара из его псевдоладони. - Сейчас вы можете наблюдать, если это не отвлекает вас от текущих внетелесных манипуляций, за тем, как осуществляется процесс выведения пятен. В Каца встроен универсальный пятновыводитель, совмещенный с отпаривателем и вертикальным душем. Очень удобная функция, когда необходимо приготовить вверенного вам генерала к экстренному совещанию, а он только что вывернул себе на колени нал-хаттский слейз. Кац бы сказал, незаменимая. Количество отреставрированных и благодарных генералов за всю карьеру Каца в качестве адъютанта перевалило за два десятка. Соответствующие записи о благодарностях имеются в его перманентном запоминающем устройстве. Равно как и записи самих инцидентов, приведших к появлению пятен и благодарностей. Спешу отметить, что поздних моделей моей серии установлены расширенные хранилища данных, позволяющие без потерь хранить до ста тысяч йоттабайт информации.

Кац застыл, обрабатывая и анализируя имеющиеся во всех этих его йоттабайтах данные по поводу личностных характеристик и предпочтений маленькой мистресс. Потому что если уж осуществлять художественную штопку, то так, чтобы тот, кто будет носить заштопанное таким образом изделие, был доволен полученным результатом со всех сторон. Сопоставив то, что маленькая мистресс согласно его наблюдениям была в части личностных характеристик схожа с капитаном, с тем, что он наблюдал во время их короткого тренировочного боя, Кац принял решение. Секундой позже его вторая псевдоладонь подсунулась под прореху, формируя что-то вроде плоской вилки с отверстием ровно под дырой. Из первой псевдоладони выдвинулось нечто, больше всего похожее на пуходерку для вычесывания лот-котов. Кац сверкнул ярко-оранжевыми очами и приступил к художественной штопке…

- Вот, маленькая мистресс, принимайте работу. Кац выражает надежду, что данное изображение будет соответствовать вашим морально-этическим убеждениям и чаяниям, - Кац поднял свежеотштопанную рубашку, демонстрируя заказчице результаты своего кропотливого труда, на получение которых ушло от силы минут пять. С выглядящего совершенно целым полотнища на девочку смотрел, сурово насупясь, весьма миленький, многоцветный, укрытый вышитым пухом, детеныш мартыщерицы.

Нет, ну и как тут было разорваться? Ведь так ужасно интересно посмотреть за работой этой… встроенной вышивально-штопательной машинки, но ведь коробки сами себя не переставят и не структурируют! А глаз на затылке-то нету!

Раднари закусила губу, стараясь ощущать пространство дока разом и целиком, как ее учили, вместе со всеми коробками, линиями, состыковками и пустыми местами. Если сосредоточиться, хорошо-хорошо и крепко-крепко, можно было даже не следить за этим всем глазами, а просто… просто переставлять коробки, отслеживая места состыковки сознанием, не зрением. В этом случае глаза оставались свободными - благо, зрелище зашиваемой рубашки не требовало участия сознания, только чистого восприятия.

Через три минуты этих запараллеленных процессов она поняла, что голова начинает просто раскалываться, а через еще минуту - едва не упустила две коробки разом и была вынуждена с грустью отвернуться и сосредоточиться на деле.

Так что на голос Каца она обернулась стремительно, даже слишком.

- Ох, какая… какая прелесть!.. - выдохнула она, от восторга позабыв даже подумать о том, как отреагируют в Ордене на столь… вопиющее отступление от привычной строгости формы. - Спасибо… просто огромное, оно такое, такое… прелесть что такое!

И в этот момент за ее спиной что-то все-таки упало.

Кац, не поведя и частью лицевой пластинки, проследил за тем ящиком, который парой секунд ранее вполне себе бодро перемещался из точки А в точку Б, обозначенную на полу лиловым пунктиром. Сейчас же он раздавленным пёрргилом лежал на полу, обнажая свое набитое какими-то кислотно-синими пакетиками нутро. На каждом таком пакетике красовалось изображение сурово-пучеглазой рыбины с очень философским выражением на морде.

Кац поднялся, вытянувшись во всю длину, и с церемонным поклоном вернул заказчице ее свежепочиненную одежду.

- Надеюсь, что вы будете получать эстетическое удовлетворение от процесса носки данного изделия, маленькая мистресс, - по-хорошему, надо было бы заменить неопределенный и невозможный для обычного дроида глагол “надеяться” на точную формулировку про “использовать вероятностный прогноз”, но Кац принял решение несколько снизить градус официальности их с юной пассажиркой общения. Эмотивный блок утверждал, что подобное решение, проведенное в жизнь, стабилизирует личностное ядро самого Каца. А видят звезды, - это ядро в это утро решительно нуждалось в подобной стабилизации!

Вручив владелице ее вещь, Кац скоренько метнулся к упавшему ящику и начал быстро-быстро собирать в него упавшие пакетики.

- Примерьте, маленькая мистресс, проверьте комфортность, а я пока упакую назад рационы мастера Арчибана. Они в целом сухие и не подвержены деформации от физического воздействия, но я предпочту перестраховаться. Мастер Арчибан крайне требователен в вопросах собственного питания.

Раднари, как завороженная, приняла рубашку из манипуляторов Каца. Обычная типовая вещь, выданная ей на складе (мастер завхоз еще ворчал, мол, на вас эти рубашки горят просто, никаких запасов не напасешься), не совсем по размеру (Раднари каждый раз очень надеялась за время носки очередной вещи подрасти хоть чуть-чуть, чтоб та села на нее нормально… но вещь рвалась, портилась, терялась - но так и продолжала быть ей велика), но зато мягкая и уютная - сейчас рубашка стала чем-то необычным и почти волшебным, такой… особенной, что в этот самый момент Раднари твердо-твердо решила, что ни за что на свете не отдаст ее ни на утилизацию, ни если (ну вдруг!) она из нее вырастет… нет, ни за что. “Джедаю недолжно привязываться ни к вещам, ни к людям”, - прошелестел голос где-то на задворках сознания, но Раднари только отмахнулась от него. Потом. Она подумает об этом… как-нибудь потом.

Замирая от восторга, она надела рубашку на себя, перетянула поясом, вытянула шею, пытаясь разглядеть починенный рукав - и только потом осознала слова, сказанные Кацем. А также, одновременно, и то, что она вообще что-то уронила.

- Ох, простите меня, пожалуйста, - виновато пробормотала она, подбегая также к упавшему ящику и запоздало пытаясь помочь Кацу. - Я как-то… отвлеклась, и… А кто такой мастер Арчибан? - нет, любопытство все-таки родилось вперед нее. - Вы здесь на корабле втроем живете? А где он, он прячется?..

Кац благосклонно принял оказываемую ему помощь - все три остававшихся к этому мигу и поднятых Раднари пакетика и, как-то хитренько посверкивая темно-голубыми глазами, водрузил коробку с торчащими из нее рыбьими лицами чуть поодаль от всего остального добра.

- Мастеру Арчибану нет нужды прятаться, маленькая мистресс, он полноправный член команды и всегда находится в доступе. Полагаю, что в данный момент он пребывает в своей малой резиденции, если только они с капитаном не приняли иного решения позавчера. Если вы пожелаете, то мы можем его навестить после завершения обучающе-погрузочного процесса и разделить с ним его плановую трапезу. А пока погрузочный процесс не завершен, Кац заинтересован тем, о чем из моего функционала вы хотели бы узнать следующим? Боевые функции, секретарские, поварские? Часть функций денщика вы наблюдали в действии, но, смею вас заверить, тем, что вы видели, они не исчерпываются. Возможно, вас интересуют какие-то иные, не связанные с Кацем вопросы? Кац вынужден отойти на семь целых сорок восемь сотых метра, маленькая мистресс, но вы можете продолжать говорить, не повышая голоса - аудиорецепторы Каца обладают достаточной чувствительностью.

Сообщив все это, Кац с легкостью поднял здоровенную, веселенького малинового цвета, бочку и размеренным шагом, не позволяя ни себе, ни ноше колебаться, направился куда-то влево. Там на полу ровным зеленым светом горел круглый маркер, по-видимому, предназначенный для этой самой бочки.

Раднари поняла, что ее просто разрывает на мелкие-мелкие кусочки забрачатины от любопытства. Но навести порядок на складе… она же обещала… так, значит, нужно как можно скорее закончить с этим - и напроситься все-таки посмотреть на этого самого загадочного мастера Арчибана.

- А можно мне пока, пока мы заканчиваем… с уборкой склада, поподробнее узнать про ваши боевые функции? - как можно более небрежно уточнила она, отправляя в полет очередную коробку. Вот что ей было интересно, пожалуй, даже более, чем таинственный третий обитатель корабля - которого до сих пор не упоминали ни разу! - так именно это. Нет, она обязательно разберется с его функционалом, ну не может же быть так, чтоб не разобралась! Раднари, мысленно надувшись, вспомнила свой утренний позорный проигрыш, и так же мысленно пообещала себе, что к концу этого путешествия она выведет-таки счет хотя бы на почетную ничью. Обязательно!

- Несомненно, маленькая мистресс. Как вы уже, вероятно, успели понять, дроиды моей серии обладают достаточной скоростью и маневренностью для того, чтобы дать достойный отпор любому типу противника, который будет покушаться на жизнь и целостность вверенных нам особ, - Кац прокрутил свою голову на триста шестьдесят градусов, оценивая объем оставшихся работ и то время, которое ему потребуется на их завершение. По всему выходило, что он как раз успеет рассказать об основных отличиях его серии от стандартных моделей формата “убийца-охотник”. - Вершиной боевой сложности для подобных мне считались ситх-ассасины. Подозреваю, что с характеристиками подобных противников в полном объеме вы не знакомы, так что, если на то будет ваше желание, Кац может показать вам записи своих собственных  прошлых боев. И мы с вами сможем разобрать тактические приемы и контрприемы, которые использовали как сам Кац, так и его противники. Сейчас же Кац просто продемонстрирует свои базовые боевые параметрические характеристики.

Произнося все это, Кац установил свою бочку на отведенное ей место и схватился за огромную коробку.

- Первый параметр: сила. Максимальный вес, который могут поднимать манипуляторы Каца, составляет десять тонн. Максимальный переносимый вес меньше, всего лишь восемь тонн, - коробка с легкостью взмыла вверх, удерживаемая в повиновении всего лишь двумя псевдопальцами. Если бы Кац был человеком, то можно было бы заподозрить его в том, что он откровенно рисуется. Впрочем, наличие у него эмотивного блока подобное подозрение тоже допускало. - Второй параметр: скорость. Кац может перемещаться по ровным поверхностями со скоростью в сто двадцать сухих миль в час. Передвижение по пересеченным поверхностям и поверхностям с уклонами - сто сухих миль в час. Скорость может снижаться в зависимости от сложности рельефа. Также Кац обладает способностью к перемещениям по поверхностям с отрицательными углами наклона. В данный момент Кац продемонстрирует вам, маленькая мистресс, полную скорость своего перемещения.

Последние звуки последнего слова доносились уже из другого угла ангара, в котором ярко-оранжевым светился прямоугольник, предназначенный для зажатой манипулятором Каца коробки. Дроид двигался так быстро, что для стоящего наблюдателя сливался в одну длинную, блестящую и здоровенную запятую.

- Кац продолжит перемещаться, однако снизит скорость. Дабы показать вам следующих два параметра. Мобильность, - чуть потолстевшая и малость замедлившаяся запятая рванула вверх по отвесной стене, выписала там восьмерку и проскакала по верхам ящичных пирамид. Секунд пять спустя превратившись неподалеку от Раднари в Каца со стопкой коробок в обоих манипуляторах. -  И конфигурируемость.

Туловище Каца как-то удлинилось, вытянулось вперед и вверх, увеличив рост дроида раза эдак в полтора. Манипуляторы тоже не стояли на месте, они тоже тянулись - только не вверх, а вперед и в бока, изгибаясь под невозможными для человека углами.

- Мои суставы вращаются каждый минимум в трех плоскостях. В сочетании с встроенным набором метательного и холодного оружия это позволяет эффективно вступать в ближний боевой контакт с противниками, манипулирующими материальными предметами посредством внетелесных энергий. Для дальнего контакта Кац использует внешние варианты оружия. Но, при необходимости может воспользоваться встроенными микро-турелями, расположенными в плечевых и тазобедренных узлах. Их Кац демонстрировать не будет, так как это может повредить обшивку корабля и привести к его разгерметизации.

Прихватив новую порцию коробок, Кац бешеной кляксой проскакал по всему помещению, распихивая их по местам. Количество неструктурированного хаоса вокруг него стремительно сокращалось.

Раднари со все возрастающим восхищением, на грани острой зависти, наблюдала за движениями Каца… точнее, в основном - движениями, которые местами сливались в сверкающие плоскости. Потому что даже ее тренированный взгляд не всегда отслеживал его слишком быстрые перемещения в пространстве. Нет, пожалуй, надеясь выйти в ничью, она как-то...совершенно сверх всякого вероятия преувеличила собственные возможности. Потому что, прилагая такую силу, скорость и маневренность на боевые условия - плюс нечувствительность к боли - плюс возможность использовать как оружие любую из своих частей, даже не считая встроенных орудий… Кац был действительно одним из самых достойных противников, которые до сих пор встречались ей в ее жизни. Но, честно сказать, до сих пор ей не встречалось боевых дроидов такого класса. Те, что были в Храме на тренировочных площадках, да и в Калете тоже, были… на порядки, даже на порядки порядков, проще. Тяжелые, неповоротливые, однозадачные, всей сложности с которыми было - найти уязвимую точку и вырубить эту махину, не подставившись под выстрелы. “А ведь во время утренней тренировки он не показывал даже сотой доли того, что может”, - с внезапной обидой подумала Раднари. - “Ведь он мог остановить меня еще до того, как я начала бы движение...” Нет, она прекрасно понимала, что тренировка - особенно тренировка с новым спарринг-партнером - такая штука, во время которой выдавать с первого раза и полностью весь спектр своих возможностей - чревато травмами, но… но!

Закусив губу от усердия, она старалась, не прерывая наблюдения за живой “лекцией”, одновременно раскидывать по местам то, что места своего еще не обрело (ну, не хотелось себя показывать совсем уж бесталанной и бесполезной, ну!) - и, кажется, последнюю коробку таки выдернула у Каца прямо из-под отсутствующего носа. Это, странным образом, ее заставило приободриться.

- Так, кажется, тут порядок, - весело сказала она. - Что у нас по плану будет дальше? Загадочный мастер Арчибан и его трапеза? Мне бы очень хотелось посмотреть записи ваших прошлых боев, но это, наверное, позже?

Кац стремительно просканировал окружающее пространство и предметы на тему соответствия всего всему и, выяснив, что все всему соответствует с точностью до пары сантиметров, одобрительно склонил голову:

- Великолепная работа, маленькая мистресс. Ваш уровень концентрации при использовании внетелесных воздействий значительно возрос при выполнении последних манипуляций. Подозреваю, вам помогает некоторая расфокусировка внимания и деконцентрация его на выполняемых процессах. Впрочем, Кац может формировать неверное мнение ввиду отсутствия достаточной статистической базы. Так что он был бы признателен вам, маленькая мистресс, если бы вы как-то согласились повторить выполнение сходного комплекса активностей. Пока же могу отметить, что мы с вами справились с упорядочиванием и регистрацией вверенного Кацу груза за рекордно короткие сроки. И посему можем навестить мастера Арчибана в его уединении. Полагаю, что он будет благосклонен к нам и почтит нас своим присутствием. К тому же мой внутренний хронометр показывает, что приближается время его среднесуточной трапезы. Обычно ввиду обеда он более общителен. Что же до видео, то предлагаю перенести просмотр на вечер: капитан будет занят подготовкой к прохождению таможенного контроля, а вы с мистресс можете обменяться опытом и провести сессию тактического ассесмента на основе увиденного материала.

Кац протянул манипулятор, указывая Раднари, что для того, чтобы навестить мастера Арчибана, той надо будет подняться обратно по лестнице.

Отредактировано Hero of Tython (2018-06-13 23:08:39)

+3

41

Совместно с... а, ладно, и так понятно, что на манеже все те же

- Пока что помни одно: остерегайся! Мастер не должен знать, кто эта девушка. Иначе все будет, как с Тондой.
- Ты про Воршулу?
- Да. Мастер  слишком рано узнал ее имя. Он измучил ее снами так,  что она с отчаянья бросилась в реку. -- Юро опять сорвал травинку, размял ее. -- Тонда нашел ее утром. Принес в родительский дом,  положил на порог... С того дня и поседел. Конец ты знаешь.
Крабат опустил голову. Он думал о Воршуле и о Певунье...
- Что ты мне посоветуешь?
- Что посоветую? -- Юро сорвал  еще травинку. --  Иди в Маукендорф или еще куда. И постарайся обмануть Мастера! ©

коридорами воспоминаний

http://elektrik-a.su/wp-content/uploads/2016/02/osveschenie-v-kvartire-studii.jpg

Джеб пружинисто идет по кипенно-белым коридорам родного - странно это слово звучит в приложении к этому месту - дома и держит лицо. Нет, не “старательно” - такого быть не должно, никакой старательности, никакой натужности, - только естественность и натурализм. Лицо его собственное, он так себя ощущает. Он заставляет себя ощущать беспечность снаружи и пустоту внутри. Заставил, точнее. Ровно в тот миг, когда понял, что... белый шум, треск статики… девушку. Нет, ее имя называть нельзя, даже в мыслях, даже про себя. Потому что у всего вокруг есть уши, а скажешь что-то хотя бы самому себе - тут же появляется шанс сказать это и кому-то еще. Во сне, в дурмане, в растерянности. Джеб знает, Джеб уже проверил и подтвердил эту теорию бесчисленное множество раз.

Казалось бы, ну что страшного в том, что кто-то услышит какое-то имя? Просто звуки, просто слово…
Просто она умрет...
В один “прекрасный” день она умрет, а Джебу снова принесут и положат на видное место перед ним инфопад. С указателем на нужной статье и нужной строке. При мысли об этом внутреннее стекло и пустота Джеба дают трещину: настолько это больно - думать о ней вот так. И, улыбнувшись очередному вышколенному слуге, он ловит в глазах того едва заметный огонек интереса. Хозяин этого дома щедро платит за малейшие намеки. Очень-очень щедро.

“Ты только что ее убил.”
“Откажись от нее, пока не совсем поздно.”
“Уйди.”
“Сумеешь соврать, сумеешь придумать что-то.”
“Может быть сумеешь ее спасти.”
“Может быть она будет жить.”
“Откажись.”
“Ты же… белый шум, треск статики ее, эту девушку - так спаси ее. Спаси ее от себя.”

Вкрадчивый голос внутри говорит правильные, разумные слова. Нужно сделать так, как он советует. Нужно в очередной раз - сколько так было с другими? Джеб уже и сосчитать не может, - найти слабое место его ...белый шум, треск статики... девушки, и придумать, как ударить туда побольнее. Как заставить ее ненавидеть Джеба. Как  вынудить ее уйти. Нав-сег-да.

“Отдай.”
“Так будет лучше.”

Его комната - самое, наверное, просматриваемое место во всем доме - тоже сияет всеми оттенками белизны и голубого. Яркие голубые подушки на низком диване, синева голографического неба в имитации панорамного окна. Ярко-синий глазок камеры на белоснежной стене, чуть поодаль еще один, и еще, и еще. Они складываются в созвездия, и когда-то давно Джеб верил, что это - всего лишь светлячки, звездочки, которые мама развесила, чтобы помочь ему уснуть. На смену вере очень скоро пришло знание. И ничего доброго оно с собой не принесло.

Джеб бездумно раздевается, пытаясь сжиться с мыслью о том, что завтра… или послезавтра… или через пять дней он пойдет и сделает больно той, которую ..белый шум, треск статики... Так больно, как только сумеет. А умеет он очень и очень хорошо. Его учили этому всю жизнь. Джеб падает лицом в подушки на диване, потом поворачивается на бок и сжимается, подтягивая колени к груди. В руках его дорогая натуральная ткань, на лице - блаженная улыбка. Внутри - пустота, боль и… протест.

“Нет.”
“Я не хочу ее убивать.”
“Я не хочу от нее отказываться.”
“Я не хочу причинять ей боль.”
“Я хочу… быть с ней столько, сколько она захочет быть со мной.”
“Не-от-дам…”
“Нет.”

И как только решение принято - все вокруг изменяется. Исчезает белизна, на ее место приходит успокаивающий ало-золотой полумрак. Нет больше жестковатого, ортопедического пружинящего под телом дивана, вместо него бок как-то странно ощущает мягкость и шелковистую ткань. А в руках… тепло и  солнечный свет. Аэлара.

Мэй понимает, что с ней все хорошо, что она здесь, она рядом. Что он успел все изменить, и ничего ужасного не случилось. Что никто не причинил ей вреда. И не причинит - они оба далеко-далеко от белого-белого дома, полного смертей, фальшивых улыбок и пристальных взглядов. Но понимания ему мало. Недостаточно. Он хочет убедиться, что она действительно здесь. Хорошо, что он так близко, что не нужно шуметь, будить ее и тянуться для того, чтобы поцеловать в шею, в гладкое белое плечо; чтобы ощутить пальцами руки, обнимающей ее, такую нежную кожу спины. Погладить ее подушечками, потом всей ладонью.

Губы его, не сдерживаемые особо ни приличиями, ни сознанием, с большим энтузиазмом начали свое путешествие по тем местам ее тела, которые Мэй так хотел узнать получше. Поцелуи, легкие касания языка, едва намеченные укусы, -  Мэй не торопился, переводя дыхание и ощущая чистую радость от прикосновений, ощущений, от того, что все прошлое -  прошло. Они оба в безопасности, а она - в его руках.

“Не отдал.”
“Не отдам.”

Аэлара просыпалась медленно, очень медленно, будто бы долгий спокойный сон без сновидений не хотел ее отпускать. Она и вспомнить не могла, когда засыпала именно так - порой она просто забывала, что ей снилось, но так, чтоб не снилось совсем ничего… если это и было, то очень давно. Она не открывала глаз - пока не хотелось, просто неспешно, аккуратно прислушивалась, постепенно возвращая себе ощущение реальности - пока еще неверное и нечеткое.

Ей было уютно и тепло, и темнота обнимала ее ласковыми руками, и ей хотелось, чтоб это длилось и длилось, и никогда не заканчивалось. Наверное, если б она проснулась окончательно, она бы подумала, что надо б понять природу этого ощущения (слишком уж часто оно повторялось за последний… день? да, кажется, день) и разобраться с ним, но она еще плыла в глубокой дреме и потому не думала об этом вовсе.

“Так хорошо…” - это была единственная мысль, которая плавала в ее голове ленивой придонной рыбой. “Так хорошо.”

И сквозь сонную пелену она чувствовала осторожные и ласковые прикосновения губ - а еще слышала легкий, почти незаметный отзвук далекой тревоги. И если б она могла стряхнуть с себя дрему, она б подумала и спросила, в чем дело, что случилось - но прямой опасности не ощущалось, и поэтому она все еще никак не могла открыть глаза. Да и не хотела.

Она потянулась ближе, обняла, еле слышно шепча что-то бессмысленное и ласковое, и совершенно не желая просыпаться. Если это сон - то он был очень хорошим, если это явь - то тем более. Но если открыть глаза - то придется думать, вспоминать о том, что должно и недолжно, ужасаться тому, сколько прошло времени, и…

Нет, с закрытыми глазами и почти-что-во-сне все было намного проще.

Мэй вроде бы помнил, что снов он не видел давно. С того самого дня, когда его учитель силком отправил его в медикаментозный сон, неожиданно ставший кошмаром и продлившийся по ощущениям несколько лет. Синева молний и страх, приходившие по ночам, если не поберечься, если не отключиться, были не в счет. Такое нельзя назвать сном. Нет, сон - это что-то хорошее, что-то… Что-то такое, как сейчас. То, где его обнимают так нежно и шепчут ласковые слова, которых не разобрать, да и не нужно - сам звук ее голоса будоражит и расслабляет Мэя одновременно. И это так невероятно хорошо! Да, сон должен быть именно таким - полным неги и нежности, таким, где Аэлара рядом. И длиться, длиться, длиться.

Под ладонью, неспешно, с легким нажимом ведущей по ее спине, перекатывалось тепло. Мэй не то прикосновениями, не то фантазией достраивал гладкость кожи, упругие, сильные мышцы - сейчас расслабленные, и это так хорошо, хорошо, хорошо, - маленькие бугорки позвонков и округлые, очень приятные всей пятерне формы ниже ее поясницы. Остро-приятные ощущения - давно забытые, почти стершиеся в памяти, - сегодня в который уже раз накатывали на него. И каждый раз Мэй чувствовал что-то новое, что-то, что дополняло и достраивало имевшуюся у него картинку.

Губы его тоже не оставались без дела, продолжая такое упоительное исследование. Почувствовав сердце, спокойно и ритмично бившееся под ними, - задержался, прихватил кожу зубами, легонько, самую малость, потом выпустил и поцеловал, заглаживая следы. Собственное тело реагировало на все происходящее очень бурно. Даже во сне! Так что Мэй, попустительствуя своим желаниям, забросил ногу на ноги Аэлары и прижался к ней теснее. Го-ря-чо. Настало самое время найти то, где же ее грудь сильнее всего отзовется на его касания и поцелуи. Выше? Ниже? Центр? Укус или касание языка? Ей нравится? Нет? Ох-х, как же оно все - самому бы не проснуться!

Аэлара жмурилась, выгибалась, прикусывала губы - чуть-чуть, легонько, чтоб боль не развеяла теплую дремотную пелену, чтоб не просыпаться раньше времени, чтоб еще немного побыть в этом странном состоянии между сном и явью. Так было проще, так было легче - просто сказать “это всего лишь сон”, и можно поддаваться глупым, простым, бессмысленным желаниям расслабленного, разнежившегося тела. Это же всего лишь сон, верно? Почти-что-сон… Пусть будет так.

Ласковые руки касались ее нежно и изучающе, и она снова шептала что-то прерывистое, запутанное, бестолковое, снова тянулась за осторожной лаской. Ближе, ближе, еще… Наверное, если б это все и вправду ей только снилось, она б улыбалась во сне - так ей было хорошо. Так сладко. Так…

“Как никогда раньше.”

“Правда?”

От этой мысли она чуть было не проснулась. Что-то в ней цепляло ее, заставляло думать… о чем? О чем-то таком, о чем на самом деле думать не хотелось? Но мысли, мелькающие в голове, тонули в сонном тумане и не выплывали, и она путалась, и мыслей не оставалось, а оставались только сильные надежные руки, обнимающие ее, и горячие губы, и дыхание, и поцелуи, и…

Она глухо застонала, запрокидывая голову, всем телом выгибаясь навстречу, зажмурилась еще сильнее - так ей не хотелось просыпаться, а хотелось смотреть этот почти-что-сон дальше. Дальше… нет, ближе, ближе… еще…

- Еще… - тихо выдохнула она, еле удерживаясь от того, чтоб не кусать губы, - пожалуйста, еще…

“Да, еще - и  еще, и  еще… столько, сколько захочешь, моя  радость.”

В этом сне все было для нее: Мэй и то, что он делал - каждое прикосновение, каждая ласка. От одного звука ее голоса внутри плеснуло горячей волной, заставляя шумно выдыхать и хотеть большего. Для нее, а значит и для себя. Бедра Мэя сами собой вжались в ее тело: плотнее, ближе, так… Хорошо. Ему сейчас очень хорошо. Аэлара говорит “еще” -  и он охотно подчиняется, повторяя то, что делал так недавно, но не механически, не идеально-точно, нет.

Высвободил вторую руку и отправил ее помогать губам. Погладить, прижать, потереть. Чуть сильнее, чуть ярче -  уже можно, да, уже так можно. Теснее контакт, дольше поцелуи. Выше и выше теплая тягучая волна внутри него. Как же с ней хорошо… какая же она отзывчивая, сладкая, чувственная!

“Люблю тебя.”

Разнежился, расслабился, и крамольная, опасная для первой части его сна-не-сна и такая правильная в этой алой темноте мысль чуть было не стала словами. Мэй едва-едва успел превратить их в стон-выдох. Сейчас… не время. Думать так можно, а вот говорить вслух - не стоит. Не надо ее пугать, пытаться загнать в ловушку обязанности - нет, конечно нет, Мэй ничего не хотел взамен, кроме того, чтобы ей было хорошо! - но кто знает, как все это будет расценено, слишком мало времени прошло; не надо обесценивать сами эти слова несвоевременностью их произнесения. Тем не менее чувство - оно было здесь, билось в груди вместе с сердцем; оно никуда не исчезало и не девалось, и Мэй, кажется, придумал, как дать ему выход.

Рука, что занималась изучением спины Аэлары и ее окрестностей, двинулась ниже, и еще ниже - чуточку, самую малость. Пальцы безошибочно нашли нужное местечко и начали медленный, ласковый танец. Присоединяясь к ритму губ и второй, не покидавшей своего нового и очень-очень привлекательного места, руки. В любой момент готовые остановиться - по первому ее знаку. В любой момент готовые ускориться, изменить ритм и силу нажатия - по первому ее вздоху.

“Тебе хорошо? Тебе - нравится?”

Это был сон или почти-что-сон, неважно - и поэтому все было проще, легче и честнее. Где-то на краю сознания билась и вздрагивала неприятная холодноватая мысль: “а ведь это не сон, а ведь это явь, а ведь потом ты задумаешься и поймешь, что надо быть сдержаннее, потом…” - но Аэлара отчего-то слышала только слова “сон” и “потом”, и соглашалась - да, сон, а остальное потом. А сейчас можно было все - и даже больше, чем все, и она по-прежнему очень-очень не хотела просыпаться. Как можно дольше… Никогда раньше она настолько не хотела остаться во сне. Это было невозможно - но…

Она, забывая обо всем на свете, стонала в голос - это же сон, здесь можно. Прижималась все ближе, все теснее, подставлялась под ласку - ее глупое жаркое тело хотело еще, еще, и здесь, во сне она не собиралась ему отказывать.

“Еще, еще, не останавливайся, не ос-та-нав-ли-вай-ся…”

Она ничего не говорила - только тяжело дышала, вскрикивала, вздрагивала, все-таки прикусывая губы, но даже короткая боль не возвращала ее из сна к яви. Зажмурившись, ни на секунду не открывая глаза, она на ощупь тянулась, гладила и царапала, беспорядочно касалась губами горячей кожи, не разбирая - просто куда дотягивалась. И вся она была глупая, бессмысленная, она плыла в жаркой темноте - совсем как утром… или не утром? Или вечность назад? Или только что? Она не знала. И ей хотелось не знать и дальше. Не знать, не думать - только чувствовать. Только…

“Не-до-пус-ти-мо.”
“Ну и… пусть.”

- Силь… нее, - выдохнула она, не выдерживая, ощущая, как жарко вздрагивает все тело, - не бойся, ничего не... бойся… я…

Вслепую скользнула ладонью по его щеке, по виску, ощутила чуть заметный холодок металла, и провела пальцами за ухом - сперва легко, потом сильнее. И, охнув, снова с силой прикусила губу - кажется, до крови, но и пусть, пусть…

В этом тягучем и жарком алом сне они с Аэларой были удивительно синхронны в своих желаниях. Едва Мэй осознал, что просто легких поглаживаний и касаний ему недостаточно, что он хотел бы как-то углубить этот контакт, как по его спине раскаленной лавой прошлись ее слова. “Сильнее…” А потом ласковая рука на его собственной, все-все чувствующей коже показала, как же оно бывает, когда “сильнее”. Мэй выгнулся ей навстречу, отнимая губы от нежного-нежного полушария груди и застонал - долго и громко. Во сне можно не молчать. Во сне можно не сдерживаться.

Рука его, не занятая внизу, провела по ее груди и животу - долгое вплавляющееся касание. И отправилась ниже, ниже - помогать его второй руке. Мэй же в этот момент прижался к самой желанной девушке во всей Галактике так тесно, как только мог. Кожа к коже, живое к почти настоящему. Пальцы его, замершие было - сбился-сбился, ай-ай-ай, -  снова начали свой танец. Сильнее, ласковее, ритмичнее. Здесь, там, и еще вот здесь. Поддразнить, нажать, убрать на мгновение. Скользнуть одним в жаркую влажную глубину, вынырнуть, не убирая остальных, не прекращая двигаться в ритм. Еще, и еще, и снова. Вечный, как мир, танец. Точнее, его генеральная репетиция.

И - целовать. Подняться цепочкой поцелуев вверх: по груди, слушая сердце и не сдерживая собственного стона, по выгнутой шее -  к губам. Солоно и сладко. Глубже, все глубже - и поцелуй, и движения пальцев. Так глубоко и сильно, как хочется им обоим. А Мэй-во-сне украдкой мечтает о еще одной… или двух парах рук - тех, что есть, ему уже как-то недостаточно. Он хочет ощущать ее целиком. Всю - от макушки до пяток.

Низ живота тянуло, и это было так хорошо, так приятно. Так мучительно-приятно. Мэй на миг прервал поцелуй и шепнул в ее приоткрытые губы:

- Сладкая моя… какая же ты сладкая… Аэлара…

“Люблю тебя.”

Из всех исполнений, которые слышала,
ближе всего к авторскому замыслу —
глубже, тоньше, стройней, продуманней —
твое исполнение
моего имени.
©


Аэлара вскрикивала - совершенно, абсолютно забыв о всякой сдержанности. Сон позволял все. “Скажи себе - это сон, и делай, что хочешь, да?” - звенел над ухом почти неслышный голос, и она без сомнения отвечала ему - да. Да. Все так. Все - так… Она крепко-крепко зажмуривалась, не позволяя себе ни на секунду открыть глаза и понять, что все это наяву. Нет, это был сон - долгий, долгий, бес-ко-неч-ный. Выгибаясь навстречу ласковым, жарким и сильным рукам темноты, она вдруг подумала - ведь раньше ей никогда не снились такие сны. Или она просто забывала их, как только просыпалась. Хотя нет, скорее всего, просто не снились - зачем бы, о ком бы… А теперь… теперь ей отчего-то хотелось, чтоб этот сон-не-сон запомнился - и повторился. Много-много раз…

Тело дрожало и горело, казалось таким слабым - и таким сильным одновременно. С закрытыми глазами все ощущения были еще острее, еще ярче, и невозможно было терпеть, но при мысли о том, что это закончится - становилось еще невозможнее.

“Если это сон - я не хочу, не хочу просыпаться.”

“Если это сон”, думала она - и потому не старалась вслушиваться, подстраиваться, быть такой, как нужно. Во сне это не имело значения. Она снова ощущала чужие чувства, как свои - но ей даже не приходило в голову счесть это важной информацией, она просто… чувствовала, и все. Ей казалось, что и сердца у них обоих - у нее и и ее нежной, ласковой, жаркой темноты - бьются  в такт, да что там - что на самом деле это просто одно-единственное сердце, которое по какому-то недоразумению оказалось разделенным на два. И ей хотелось - еще ближе, еще теснее, но она - это же был сон, во сне можно - удерживалась, не перехватывала, следовала за ним. Что это было? Доверие, которого в мире яви нет и быть не может? Недопустимая в яви беспечность? Что?.. Не-важ-но…

И когда голос из темноты назвал ее по имени и сказал “моя”, по ее телу прошла долгая, долгая, невыносимо сладкая дрожь. Она застонала, бессмысленно и слепо ловя губами его горячие губы, подалась навстречу, прижимаясь еще ближе, хотя, казалось, ближе уже было невозможно. И выговорила-выдохнула то, что могла сказать только в долгом, жарком и сладком сне, но никак не в холодной пустой яви:

- Твоя… я - твоя, а ты - мой. Мэй-ло-ри…

Во сне можно все. Во сне возможно все. Даже то, чего быть не  могло и не может. Например, кто-то скажет, что она - его. Она скажет, что она - его. И этот полушепот, полустон сотрет, все, что было, смоет все прошлые страхи и сомнения жаркой высокой волной.

“У тебя никогда не будет ничего своего.” “У тебя никогда не будет никого своего.” “Ты никому не будешь нужен, никогда.” Все это, раньше казавшееся незыблемым, оказалось ложью. Пустышкой, фальшивкой. Пусть даже во сне, пускай на пять минут, на час - но кто-то хотел быть его. А он - он хотел быть ее. Сильно-сильно. Быть с ней - столько, сколько она захочет. Быть ее - навсегда.

- Я твой… - он выдохнул это в полураскрытые губы, понимая безмысленно, что увы ему, увы, но никакой выдержки не хватит, чтобы остановить эту волну, идущую по его немому и глухому - раньше, до нее, - телу снизу вверх. Осознавая, чего именно он хочет вот сейчас, когда она так тесно, так близко. Горячая, нежная, очень-очень сладкая. Бедра Мэя - подлые предатели! - жили своей жизнью, двигаясь, прижимаясь к ней в ответ на дрожь ее тела, на ее вскрики и стоны, и ни капельки не помогая ему сдерживаться.

- Я твой… - это напряжение было таким сильным, таким приятным. До крика, до боли. Выдохнул слова в ямку между ее ключиц - и на секунду бессовестно и безжалостно прервал подрывную деятельность своих рук. Потому что сил терпеть не осталось вовсе. Вжимающееся движение - и вот уже они поменялись местами; ее нога на его бедре, руки Мэя сжимают Аэлару, - теснее, ближе, сильнее, - гладят по спине, притягивают к нему.

Внутри него было столько всего сразу, что казалось еще минута - и он взорвется, если оставить все так, как есть. И было  как-то неуловимо жаль, что нельзя разделить все это с ней. На двоих. Все-все, без остатка. И нежность, и страсть, и желание, и этот, какой-то совершенно захватывающий дух, восторг. От того, что она есть. От того, что она здесь и сейчас. Мэй  отчетливо захотел, чтобы любовь была чем-то материальным. Чтобы ее можно было отдать, обернуть вокруг, как мягкий бесконечный радужный шарф - пусть будет ее. Пусть ей всегда будет тепло. Пусть она всегда будет счастлива.

- Я… твой… - первое движение навстречу было глубоким, сильным, может быть даже  излишне резким. И таким  же был одновременный поцелуй - глу-бо-ко, хо-ро-шо. Он не удержался от долгого-долгого стона прямо в ее губы.

“Еще.”

Со сдержанностью, с неспешностью и негой имелись существенные проблемы - но и набрасываться вот так было… совершенно эгоистично. Так что Мэй замер, вжавшись в нее, едва уловимо подрагивая от совершенного, чистого желания. Слушая ее дыхание, стук сердца. Бессовестно дразня и провоцируя.

“Оттолкнешь? Притянешь? Поведешь за собой? Пойду куда угодно. Потому что я - твой. Навсегда твой.”

“Я твой” - чистая-чистая правда, и ничего больше. В этом жарком бесконечном сне Аэлара даже была готова в это поверить, не задавая лишних вопросов - да что там, не думая вообще. “Ты мой” - будто бы у нее при ее жизни может быть кто-то настолько свой. Будто бы у нее вообще может быть что-то, что не жаль оставить, бросить, забыть, разменять на успех операции. Будто бы кто-то и впрямь осмелился бы сказать ей - “я твой”.

Будто бы в этом сне была совсем другая она. Совсем другая - та, что заслуживала всего этого.

Будто бы…

Больно, жарко, сладко. Ей показалось, что из-под ее крепко-крепко зажмуренных век выступили слезы - да что там, ты хочешь выплакать все за эти годы, да? - и она не потянулась их стереть, боясь обнаружить, что они действительно есть. Нель-зя, нель-зя. Она отзывалась на поцелуи, прикосновения рук и губ, крепче сжимала объятия - словно ей хотелось навсегда раствориться в этой горячей темноте. Навсегда стать единым целым - одно тело, одни чувства, одна жизнь на двоих.

Аэлара застонала, тихо и глухо, ощутив его -  целиком и полностью. Так быстро, так резко, так… Хотелось кричать - но она сдерживалась, опасаясь нового неконтролируемого всплеска, снова хлестнувшей во все стороны Силы, которую она не сможет удержать. Нет-нет-нет, нельзя-нельзя-нельзя. Нужно-быть-осторожнее. Нужно-быть… Она прижалась к нему всем телом, с трудом удерживаясь от того, чтоб стиснуть объятия со всей своей силой, сколько ее было. И замерла - вместе с ним, обняла, бессмысленно утыкаясь носом ему в шею, в который раз за этот бесконечный день-месяц-год ощущая все его чувства как свои. Все - на двоих. Весь мир - на двоих. То, что возможно только во сне - и никогда не будет в яви.

Слезы наконец-то прорвались и потекли по щекам. Она глупо и бессмысленно - не-поз-во-ли-тель-но - всхлипнула и попыталась вжаться в него еще сильнее, хотя сильнее уже было и нельзя. “Так хорошо. Так… такой хороший сон. Не прекращайся. Не уходи. Не сейчас…”

В этом странном сне девушка (А-э-ла-ра, ее зовут Аэлара, и имя звучит как музыка, как песня), которая сейчас была вместе с ним (не вечное "рядом, но не  вместе", о нет, а он и не верил, что так вообще бывает) умела плакать. Его шее, тому крохотному кусочку, что осталось у него своего (странное чувство, словно  это он и не он одновременно, странное чувство, странное тело), сейчас было горячо и мокро. Она тихонько всхлипывала и вжималась в него сильно-сильно. И Мэй каким-то наитием понимал, что его напор тут не при чем, ее телу сейчас не больно. Что эти слезы - редкость. Невозможная в обычной реальности и оттого еще более ценная вещь.

Во сне он понимал, что спрашивать, что случилось, говорить какие-то слова, пытаясь что-то узнать, - лишнее, бесполезное и бесплодное действие, которое ни к чему доброму в итоге не приведет. Просто потому, что он будет задавать вопросы, на которые у нее, скорее всего, нет никакого ответа. Ни правильного, ни честного. Но кто придумал, что чтобы что-то сказать, обязательно нужны слова?

Не расцепляясь, не сдвигаясь ни на миллиметр, он нежно-нежно, сдерживая себя из последних сил (не шевелись, не дергайся, не следуй желаниям своего дурацкого странного тела, по-тер-пи) провел руками по ее бокам, поднялся до самого лица и обхватил его ладонями. Бережно, ласково. Без единого звука говоря этими касаниями:
"Я с тобой."
"Я никуда не денусь, пока ты хочешь меня рядом."
"И потом... тоже не денусь."
"Я твой."
"Навсегда."

Горячие и пересохшие его губы нежно коснулись влажной соленой кожи, - Мэй с величайшей осторожностью приподнял ее лицо и склонился к нему, - сцеловывая горячие же, много горячее его самого, капли. Ему было так... невыразимо хорошо в ней... с ней... И он просто никак иначе не мог дать ей понять, насколько она прекрасна, насколько он рад и счастлив, что когда-то не смог ее отдать. Что она просто есть.
Осторожный поцелуй коснулся припухших губ одновременно с таким же бережным толчком. 

“Я с тобой.”
"Люблю тебя, моя радость."

слегка испортить пафосность момента

https://i.pinimg.com/originals/29/28/13/292813d15481a101c15d7a18e5866671.gif


Аэлара всегда плакала одна - те, несколько раз в своей жизни, когда она плакала по-настоящему, плакала потому, что иначе никак нельзя было терпеть комок колючей боли в живой груди - и никто и никогда не стирал слезы с ее лица. Так было правильно, так было достойно - никто не должен видеть твоей слабости, никто не должен знать. Так было проще - по крайней мере, ей так всегда казалось.

Казалось…

Но сейчас, в этом почти-что-сне - нет, во сне настоящем, разве могло быть такое в яви? нет, не могло и не было - кто-то пытался ее успокоить, осторожно и ласково, кто-то касался губами ее мокрых щек, и кто-то не презирал ее за слабость, не отталкивал с омерзением. И это было так странно, так… непривычно.

Так хорошо.

Ей не хотелось, чтоб этот сон заканчивался. И потому ей не хотелось спешить - пусть сон тянется, пусть длится и длится, пусть потом вернется. Она надеялась, что этот сон не забудется, не развеется сразу после того, как она откроет глаза - что она сможет запомнить и оставить эти воспоминания себе. Пусть этот сон останется - взглядом через стекло на чужую жизнь. Да даже и не взглядом - она не видела ничего, зажмурив глаза, она только чувствовала и слышала. Наверное, если б она могла увидеть - то понимать, что это всего лишь сон, было б гораздо больнее. Наверное…

В этом сне она ничего не знала - только то, что слез больше не было, и то, что он осторожно ее целовал, и так же осторожно двигался. И ей - кажется, впервые в жизни - хотелось, чтобы все было медленно. Не спешить, не ускоряться, не пытаться получить все и сразу. Долго, долго, сладко. Как-во-сне…

Она подалась навстречу - медленно-медленно, надеясь, что он поймет правильно и тоже не будет спешить.

“Мне так хорошо с тобой.”

“Не уходи.”

“Продолжай мне сниться.”

Аэлара… ответила. И ответ этот был таким, что чтобы не закончить все много раньше, чем хотелось бы и ему и ей, Мэю пришлось сильно, до крови, прикусить губу. Потому что медленно, так медленно, так контрастно с его собственными ощущениями и порывами, что сдерживаться не было почти никаких сил. Соль, железо, легкий укол боли и громкий-громкий хриплый собственный стон - все это как-то… не охладило, нет, не снизило накала. Просто переключило восприятие.

Она так хочет (и что-то глубоко в груди раскрывается, распускается словно цветок, и имя этому чему-то  - “радость”), и уже одно это заводит пружину внутри Мэя почти до предела. Он чувствует ее, он понимает - ему кажется, что понимает, - то, как бы ей хотелось сейчас. И отвечает сам - медленным, до дрожи медленным тягучим движением. Не спе-шить.

Рука его так же неспешно двинулась по ее спине, гладя, прижимая, притягивая к себе такое теплое, теплое тело. Закрепляя и усиливая контакт в самой близкой точке их рандеву. Губы поцелуями ловили ее дыхание, биение пульса, ее свет и тепло - сильно, сильно, чтобы быть еще теснее, еще ближе.

“Не отдам.”
“Хочу быть с тобой.”
“Не уйду.”

Легкое вращающее движение бедрами - и он в том же неспешном темпе начал двигаться назад. Все внутри бурлило и пело, и такого острого наслаждения, как ему казалось, Мэй не испытывал никогда. Ему было так хорошо, так безопасно, так… словно между ним и Аэларой не было вовсе никаких барьеров, словно они - одно. И его бессовестное тело хотело еще кое-чего. Того, что разум, почти полностью отключенный, утонувший в наслаждении и неге, все-таки считал чем-то опасным. Для него, не для нее. Чем-то постыдным, таким, о чем просить - это верный шанс нарваться на брезгливое непонимание и отторжение. Но…

“Ты доверяешь ей?”
“... да.”
“Ты хочешь этого?”
“Да. Сильно.”
“Ты боишься?”
“Да.”
“Но ты доверяешь ей?”
“Да.”
“Покажи.”
“Попроси.”
“Рискни.”

Безмолвный диалог-не диалог не занял и секунды: просто спаянное с удовольствием ощущение выбора. Ощущение доверия, открытости нараспашку. Полной, бесповоротной обнаженности. Никаких тайн, недомолвок. Ощущение прыжка в пропасть, падения, в котором тебя могут поймать, а могут и нет.

Мэй, не прекращая медленных ласковых глубоких, чуть вращающих движений бедрами, взял обе ее маленькие, почему-то затянутые в…  - перчатки? - руки и осторожно положил себе на грудь. Накрыл своими ладонями и с большим усилием, но так, чтобы не причинить ей боли, вжал ее кисти в свое странно-бесчувственное тело. Провел, показывая - с нажимом, таким, что кому-то более чувствительному, наверное было бы очень-очень больно, - от ключиц до края ребер. И обратно. Ощущения были такими… словно он упал в гейзер - раскаленная, острая, яркая игла удовольствия, вбившаяся от макушки до пяток. Мэй выгнулся, застонал - протяжно, совершенно не сдерживаясь, - прижимаясь к Аэларе, прижимая ее к себе, и, пережив этот яркий-яркий миг, на следующий миг замер… не прислушиваясь, не ожидая того, что оттолкнут. Просто наслаждаясь тем, что она рядом, тем, что она есть. А потом продолжил движения, подчиняясь ее ритму и желаниям, говоря свое безмолвное “спасибо” и такое же безмолвное “люблю тебя”...

… и будь, что будет.

Сон плыл, сон окутывал ее теплом и радостью, и от каждого движения ей становилось так хорошо, так сладко и горячо, что она тонула в густом жарком тумане, зажмуривая глаза еще сильнее. “Так… хорошо. Так… Ты… ты…” Фразы раскатывались горстью цветных сверкающих камушков, не достраивались, рассыпались еще до того, как собраться, и тоже тонули в белом и алом, и не возвращались. Никогда раньше она не чувствовала такого - и не знала, не понимала, как это назвать. И называть было… не нужно? Да, пожалуй, так - не нужно. Все это - просто было. Пусть даже во сне. Пусть…

“Продолжай мне сниться.”

“Приходи ко мне во сне еще раз.”

И, то выныривая из теплого тумана, то опускаясь в него снова, она не сразу поняла, что он делает и зачем - а когда поняла, испугалась. Она знала силу собственных рук - и знала то, что сейчас, во сне, когда она не контролировала себя, она могла… причинить боль, сама того не желая, и… Но она вслушалась - и не ощутила ни отзвука, ни отголоска боли, наоборот… она чувствовала радость, и удовольствие, и наслаждение, и…

“Не больно?”
“Наоборот?”
“Тебе так… нравится?”

“Он же мало что чувствует, - вспомнила она, - я же… запоминала, что и где… он же… Может быть, так…”

Но мысли снова рассыпались, и остались лишь ощущения - разделенные на двоих. И его удовольствие было таким сильным, таким… ошеломляющим, что она застонала, кусая губы, притягивая его ближе. Еще ближе… еще…

“Так хорошо.”

“Я… я…”

Что-то нужно было сказать - или подумать, или… Она не знала. Что-то… что-то нужно говорить в таких случаях, как-то назвать то, что… Найти слово… или… выражение…

Но слов не было - было медленное, тягучее удовольствие, такое, какого она никогда раньше не знала, и ей было так хорошо и спокойно, странно-спокойно,что она просто забыла про все слова и про то, что что-то нужно как-то назвать. И потянулась, обнимая его за шею, и поцеловала - долго и нежно, почему-то ощущая на языке привкус соли и металла.

“Я с тобой.”
“Ты со мной.”
“Так… хорошо.”

Сон спаял их вместе, свел воедино словно части манаанской головоломки, сплошь состоящей из плавных изгибов. Не расцепить, не разобрать, где “он” переходит в “она”, где “она” перетекает в “он”. Да и не нужно, и не хочется. А хочется быть так всегда, плыть в алой и золотой глубине, двигаться-двигаться-двигаться, едва уловимо наращивая-таки темп, потому что бестолковое и бессовестное твое тело предает тебя. Телу хочется чуть быстрее, чуть резче. Самую малость, но глубже. Потому, что нет его и ее, есть они. Вместе. Еще. Еще. Еще.

И вместо того, чтобы оттолкнуть, отстраниться, обдать недоумением и неприятием, Аэлара его... поцеловала. Так долго. Так нежно. Принимая таким, каким он был. Горячая, медленно раскручивающаяся спираль удовольствия внутри Мэя от этого поцелуя словно взорвалась. Все, что накопилось за - минуты? часы? дни? - такого невероятного, самого лучшего на свете сна, взвилось гигантским разноцветным фейерверком, разлетелось вокруг мириадами ярких теплых искр, разом прошибая его разнеженную неторопливость, вытаскивая наверх то, что он затолкал было ранее вглубь ценой прокушенных губ. Которые сейчас с непривычной для него самого жадностью и силой отвечали на ее поцелуй.

“Любовь моя.”

Движения Мэя стали гораздо резче, теснее, глубже - увы, увы ему, бестолковому, он так хотел подольше двигаться так, как предлагала она, ему тоже очень-очень нравилось вот так вот, но… Терпеть дальше и быть неспешным и неторопливым не было уже просто никаких сил. Так много всего внутри, так го-ря-чо, так хорошо ему было с Аэларой. Руки нежно вжали ее тело в его, притянули настолько близко, насколько это было возможно. А потом одна из них нырнула вниз, помогая, гладя, дразня. Потому что удержаться сам он мог очень, очень ненадолго. А нырять в наслаждение в одиночку… не-е-ет, нет, нет, нет. Е-ще. Еще. Е-ще.

Пальцы руки путались в ее волосах, а непослушные губы выпевали ли, выговаривали ли:
- Радость… моя…

Кричал ли он это, шептал ли - Мэй не знал ответа. Не мог знать, потому  что в тот же миг, когда он едва сдержался, чтобы не сказать то, другое, важное - его накрыло невероятной по силе волной наслаждения. Никогда раньше он не испытывал ничего подобного. Все - и смена ритма, и ее маленький секрет, и его маленькая стыдная тайна, оказавшаяся не такой уж и стыдной, после того, как Мэй разделил ее с ней, и поцелуй - соль к соли, кровь к крови - и нежная сила ее рук, и тихое “ты - мой” - все это сжалось в один ослепительный, бесконечный, невероятно прекрасный миг… Имя которому было:
- А-э-ла-ра…
… и наслаждение обрушилось на Мэя, выгибая, погребая под собой, лишая памяти и дыхания, заставляя кричать ее имя и широко-широко раскрывая его глаза...

“Радость моя...” - слышала Аэлара сквозь сонное марево и улыбалась, и слез больше не было, была только радость - и тепло, и наслаждение, и нарастающая внутри дрожь. И это было так сладко - и так правильно для этого бесконечного сна - здесь и сейчас быть с ним единым целым, перестать чувствовать границы собственного тела и собственных ощущений. Все - рядом, все - близко, все - на двоих. Во сне ей казалось, что и он сейчас может чувствовать ее как себя - наверное, это было не так, понимала она совсем краем сознания, не так, но хотелось думать, что во сне возможно и это тоже.

Мэй прижимал ее к себе, крепко-крепко, и она тянулась навстречу - быть ближе было уже невозможно, но так хотелось, так… Он двигался быстрее, и она подчинялась, подстраивалась, отзывалась, совершенно не думая о том, как она должна действовать сейчас. Здесь, где они оба были одним целым, не было никакого “должна” и “не должна”. Так хотелось ему - значит, так хотелось и ей, и наоборот, и…  И это было легко, просто, и совсем не задевало гордости, ничему не мешало. “Все так, как и должно быть” - и потому это был хороший сон. И потому ей очень хотелось, чтоб он повторился.

Слова - бессмысленный горячий лепет - таяли, исчезали бесследно, так и оставшись непроизнесенными, потому что все было ясно и без них. “Радость моя” - говорила она ему поцелуями, касаниями, горячим прерывистым дыханием, “радость моя” - говорило все ее тело, вздрагивая и прижимаясь к нему еще теснее, двигаясь с ним в едином ритме, “радость моя” - чуть было не срывалось с ее припухших губ вместе со стонами.

“Радость моя.”

Аэлара знала, что еще - вот так же, не словами, даже не мыслями - во сне она могла сказать что-то еще, но знала и то, что не скажет. И даже не подумает, это не проявится даже на самой грани разнеженного, глубоко спящего сознания  - это “нельзя” было сильнее всего остального.

“Радость… моя…”

Когда ее тело вздрогнуло, выгнулось, когда по нему прошла волна наслаждения, которого во сне попросту быть не могло - только наяву, только, только… неважно - , она с силой прикусила губу, чтоб сдержаться, чтоб не позволить этой волне выплеснуться за пределы, превратиться в порыв ветра или… или во что-то еще, неважно, во что. Нель-зя. Так больше нель-зя. И невидимая волна отхлынула, оставляя сонную истому и слабую дрожь, и расслабленность, и… радость.

Аэлара, по-прежнему не открывая глаз, уткнулась лбом в плечо Мэя и замерла, дыша тяжело и прерывисто, прижалась к нему, не желая размыкать объятия - и не желая осознавать, что сон был вовсе не сном.

“Не хочу… знать. Не хочу. Еще немного времени я не хочу этого знать…”

+4

42

ореховые сони снова с нами, как и не уходили никуда

http://31.media.tumblr.com/3c72605d419469dbb15a34ec751f648a/tumblr_n1835nx9pt1t2463ro1_500.gif

Сознание возвращалось неспешно. А куда и зачем ему было спешить? Телу и душе Мэя было хорошо, так хорошо, что думать не хотелось. Незачем было думать. Гладить прижавшуюся к нему Аэлару по заплетенным волосам, по плечам, по узкой теплой спине можно было и просто так, без особых глубоких мыслей. Прижимать ее к себе, тихонько мурлыкать что-то ласковое без слов, чувствуя разом и негу, и радость, и расслабленность вне всякой меры, и кучу всего еще, перепутавшегося в сплетении тел и ощущений, воспринимать шеей чуточку щекотное тепло ее дыхания - все это можно было делать и без того, чтобы предаваться рефлексии или задумываться об этом или о чем-то еще.

Сколько времени он так провел, Мэй понятия не имел, и иметь, если уж говорить по чести, не хотел. Хотел же он, чтобы так вот было всегда: тепло кожи под пальцами, прижимающееся к нему чужое-свое тело - не разобрать толком, где он, а где она, да и не нужно, незачем это все разбирать, - тепло воздуха вокруг и упругая мягкость подушки под щекой…

Под щекой?!

Острая иголка страха не сбила Мэя с ритма: мурлыканье оставалось таким же мерным, руки все так же обнимали и гладили - вот только сознание, увы, все таки вернулось. И не с самыми радостными мыслями.

“Крети-ин! Какой же кретин, а? Взял и… заснул, ну да, все вот то, что было - а что было? Нет, по ощущениям от финала понятно, что именно было-то. И, если по морде тебе не съездили, то значит кто-то тоже спал. И значит… ей тоже понравилось, и она не была против? Но это не отменяет того, что ты, идиота кусок, заснул на боку! И мало того, что заснул - так еще и проспал, и про… короче, провел в этом положении достаточно времени, чтобы подвергнуть ее риску после пробуждения обнаружить рядом с собой остывающий труп. Вот кретин, а?! Зла не хватает!”

Зла на самом деле не было. И страха уже не было - ушел, стертый общей расслабленностью и пониманием, что если Мэй все-таки долежался бы на боку до серьезных неприятностей, то медитек бы так просто этого не оставил и начал бы бить тревогу прямо у него в голове. Нет, конечно могло быть так, что увлеченный своей, кхм, сновидческой деятельностью, он не заметил сигнала. Но это вряд ли.

Тем не менее продолжать испытывать судьбу дальше Мэй не желал. Так что, не выпуская Аэлару из рук, он перекатился на спину и, нашарив затылком подушку, и стараясь поменьше дергаться и дергать свое сокровище, всполз на нее, принимая полусидячее - точнее, скорее полулежачее, - положение. Прижал Аэлару к себе, обнимая уже обеими руками, и в благодарность за терпение (и просто потому, что так хотелось, чего уж тут самому себе врать) прижался к ее макушке губами. Чтобы тут же ощутить острый укол боли и железистый вкус собственной крови на языке.

“Однако. И что я такое делал, чтобы добиться такого вот результата? Нет… то есть часть того, что я делал, понятна. И ощущения… никогда в жизни такого не испытывал. Никогда в жизни мне не было так… очешуенно. Никогда в жизни я не занимался любовью во сне. Что логично отчасти, потому что я никогда раньше ни с кем рядом не засыпал. Что же ты делаешь со мной, солнце мое? Впрочем, что бы ты не делала - я этому рад. Безмерно.”

С огромным сожалением о необходимости отвлекать от поглаживаний одну из рук, Мэй отвлек-таки ее и нашарил в спутанном хаосе простыней свой тюбик с болеутоляющим и антиотечным. Зубами открыл крышку и выдавил немного на саднящую губу. Растер. Царапающая боль тут же сменилась приятной прохладой. Потом, памятуя о том, что кто-то милый рядом вот тоже такой, как и он - с искусанными и не до конца зажившими губами (а в том, что он эти губы целовал и зажить им попросту не дал, Мэй ни на секунду не сомневался) - следующую порцию мази отправил на палец. Которым вслепую и провел по пострадавшему участку лица Аэлары. Добавил еще и еще, и еще - и прошелся мягкой лаской по лицу, по прикрытым глазам, по шее, по плечам. Мало ли что он там чудил, пока не в себе был? О том, как выглядит его собственное лицо после нескольких часов сна на боку, Мэй думать просто не хотел. Явинской луны для сравнения явно уже было недостаточно. Пора было брать сам Явин за эталон, минимум.

Аэлара чувствовала себя такой тяжелой, будто бы тело налилось свинцом, и медленной, медленной, как большая сонная рыба, плывущая возле самого дна. И мысли в голове были тоже медленные и невнятные, и не складывались в слова, а просто проплывали и исчезали, как кучевые облака. Нужно было проснуться. Нужно было вынырнуть из этого блаженного тепла, не позволяя себе уснуть снова. Нужно было встать и… привести себя в порядок, и… Что еще - она не знала или не помнила, или просто не хотела ни знать, ни вспоминать прямо сейчас. Но, перебирая все эти “нужно”, она все равно продолжала лежать, расслабленная, горячая и бессмысленная, и чувствовала, что снова погружается в теплую дремоту. Сонно. Хорошо. “Никакой-опасности-нет” - такое чувство было таким странным и непривычным, что, наверное, это должно было б ее настораживать. Наверное, если б она не тонула в дреме, она бы и насторожилась.

Аэлара дремала, и, кажется, ей начинали видеться обрывки снов. Мэй зашевелился, обнял ее крепче, повернулся, подвинулся - а она только и делала, что подчинялась его рукам и его движениям, будто бы не могла шевелиться по собственной воле. Ей было уютно и спокойно, и мыслей в голове не оставалось вовсе, но ее дремлющее сознание почему-то было уверено, что засыпать нельзя, что она… должна сделать что-то другое. Она ощутила чуть заметное прикосновение к своим губам, которые отозвались короткой неприятной болью, а потом на смену боли пришла успокаивающая прохлада. И, зацепившись за эти ощущения, она все-таки смогла вынырнуть из сна, и приоткрыть глаза, и прислушаться к собственному телу, и перебрать всплывающие из тумана воспоминания, и… Кажется, во сне ей было хорошо - настолько, что ей не хотелось просыпаться. Кажется, во сне она плакала. Кажется…

Кажется, это все-таки был не сон.

“Потом, я подумаю об этом потом, - малодушно решила она. - Я не могу сейчас, пусть все идет, как идет. Все - потом…”

А пока она открыла глаза, потерла их рукой, пытаясь стряхнуть остатки сна - хоть так делать и не стоило - подняла голову, всматриваясь в лицо Мэя, и мысленно охнула. Целитель из нее, конечно, всегда был так себе (“не лечить, а добива-а-ать”, мурлыкала мастер Айта, и Аэлара с ней всегда соглашалась), и сейчас она - кажется, впервые в жизни - об этом пожалела.

- Мэй, - она протянула руку, коснулась его щеки, будто бы надеялась, что сейчас с пальцев польется золотой и белый свет, и все станет хорошо, - Мэй, что у тебя с лицом?..

- А что, совсем плохо, да? - голос его, похоже, что сорванный (когда, как, почему?) звучал одновременно жалобно, виновато и удивленно. Удивление же лидировало и во внутренних ощущениях: по интонациям Аэлары, по тому, как она касалась жуткого (оно точно жуткое, вот придурок, ну! не мог головой подумать и не валиться поломанной арматуриной где сидел? не мог?!) его лица; по тому, как она смотрела на это самое лицо, выходило, что ей действительно было не все равно, что с ним такое. И это озадачивало и безмерно удивляло Мэя.

Нет, собственное беспокойство о ней (синяки на плечах, на груди, на белеющих в темноте руках и Сила весть где еще, припухшие губы - надо будет еще как-то все это обработать и узнать, что и где еще он ей повредил, где ей еще больно) ему как раз было понятно. “Я ее люблю”, - вот и весь ответ. Но почему она волнуется о нем, по сути незнакомце, случайном партнере? Ответа на это в привычных причинах, по которым разумные выказывали к нему участие, Мэй не находил. Ни разного рода жалости, ни липкого сочувствия, характерного для тех, кто боялся наступающей ответственности, но при этом хотел-таки выглядеть социально одобряемым; ни корысти (вот это ну совсем смешно, ухохотаться можно) в ней он не ощущал. Чистое, беспримесное беспокойство - и только.

Так что вместо того, чтобы ковыряться в причинах, следствиях и последствиях, Мэй просто прижался своей жуткой щекой к ее теплым пальцам и тихонечко фыркнул ей в ладонь - благодаря за все то, что пробуждало в нем тепло и щекочущий шар нежности, и извиняясь за то, что заставил волноваться.

- Это ничего страшного, честно… То есть оно на вид страшнее, чем на деле есть. Скажем так, это результат моего… того, что я в первый раз за шесть лет заснул на боку. Не буду тебя утомлять всей медицинской нудью, но обычно я сплю сидя. Как ракатская мумия. Потому что если долго спать лежа, и особенно на боку, то могут быть последствия, - тут он на мгновение задумался, пытаясь как-то одновременно и не умолчать особо, потому что иначе оно все похоже на ложь, и не болтать слишком уж, потому что ему совсем не хотелось Аэлару грузить и пугать. Потом коснулся своими губами-плюшками ее ладошки, успокаивая, уверяя, что не так страшен хатт, как он выглядит, и продолжил. - Ну, вот как сейчас. Только хуже. Но это если очень долго. И меня тогда система предупредит. А сейчас все хорошо, все в порядке, все молчит, никто в голову не звонит. Лицо же… это чинится, правда. А ты, ты как?

Тут он снова скользнул взглядом по учиненному им на ее коже безобразию и совершенно виновато ткнулся носом в ладонь Аэлары:
- Прости… я… тот еще грофет. Я… толком ничего из своих вот… сновидческих похождений не помню, если честно. Понимаю, что звучит как отмазка, но это факт. Так что если что-то болит - то ты скажи, пожалуйста, не нужно терпеть боль, - тут  на его лице помимо его же воли появилась мечтательная, детская какая-то улыбка. - Мне же вот сейчас очень-очень хорошо. Первый раз за шесть лет… да нет, даже не так, - за всю жизнь, я так вот… выспался.

“Спасибо тебе за все это. Никогда еще я не был таким живым, как сейчас.”

“Ничего страшного?..”

“Но…”

Но тут Аэлара была вынуждена признать - по части целительских техник она была… ну, максимум, теоретиком. К тому же если учесть кибернетическое протезирование - все становилось еще сложней, тут она и вовсе не до конца понимала, как что работает, и, наверное, потому ей все-таки стоило доверять словам того, кто уж точно разбирается в собственном состоянии. Да и… какое ей было дело до того, что…

Сонная пелена медленно таяла, и - точно так же медленно - возвращалась ясность сознания. Но беспокойство отчего-то не уходило, даже несмотря на такие разумные мысли о том, что Мэю виднее, страшно это или нет, и о том, что ей нет до этого никакого дела. И объяснения этому беспокойству у нее не было - по крайней мере, рационального.

“Объяснения, да? - голос внутри головы сейчас звучал почти что незнакомо. - Они тебе все еще нужны? Да неуже-е-ели…” 

Аэлара не знала, что ответить на заданный себе же вопрос - и на десятки других вопросов, которые неизбежно должны были б возникнуть - и потому предпочла переключиться на более насущные дела. Мэй спрашивал, не болит ли у нее что-то - нужно было прислушаться к собственному телу и понять, как ему. На первый взгляд все было в порядке - но порой поверхностные ощущения ее обманывали. Она вслушалась, постаралась почувствовать тело целиком, до самых кончиков пальцев, и не ощутила ничего, кроме тягучей приятной усталости. Разве что чуть-чуть пощипывало натертые глаза - и она подозревала, что выглядит это намного неприятнее, чем чувствуется. “Так, это - потом… привести себя в порядок - да, потом… а сейчас… сейчас - все в норме. Ничего не болит, надо сказать об этом. Все в норме.”

Она, конечно, понимала, что нет, не “все в норме”, далеко не все, но совершенно сознательно откладывала это на потом. Потом она приведет мысли в порядок. Потом она выстроит все, как надо, потом она разберется сама с собой. Потом… А пока Аэлара отняла руку от лица Мэя, сцепила пальцы, подперла ими подбородок, устроилась поудобнее, глядя на него снизу вверх. Так ей было уютно и странно-спокойно - вот так, здесь, в алом и золотом полумраке, будто внутри плотного кокона, за пределами которого - весь остальной мир.

- Со мной все в порядке, мне не больно, - отозвалась она, - мне тоже очень хорошо. И… я рада, что ты выспался - и я, кажется, вместе с тобой. Давно я не спала так долго. Как-то даже неприлично долго. Сколько сейчас времени? И…

Она подумала про Раднари, которая, конечно, нашла, чем заняться, но это не означало, что надо было оставлять ее предоставленной самой себе на весь полет, о совершенно безнадежно пропущенных тренировках, о том, что ей надо было перебрать последние новости с Балморры, официальные и не очень - и вздохнула про себя. Это была забавная игра - будто бы она обычный человек, которому так не хочется отвлекаться от приятных глупостей, чтоб заниматься скучными и серьезными вещами. Ей нравилось так думать. Это было даже почти не больно - просто забавно.

- И я думаю, что нам все-таки пора вставать. Здесь так хорошо, и мне б очень хотелось, чтоб все так и оставалось, но… Правда - пора.

Ей нужно было сказать все это - и подняться самой, но она медлила. Совершенно не-до-пус-ти-мо медлила.

I've got a hundred million reasons to walk away
But baby, I just need one good one to stay
Head stuck in a cycle, I look off and I stare
It's like that I've stopped breathing, but completely aware
'Cause you're giving me a million reasons
Give me a million reasons
Givin' me a million reasons
About a million reasons (c)

“Со мной все в порядке, мне не больно…”

Эти слова, казалось, вынули какую-то пробку из него, освобождая, опустошая его так, словно он был полым, заполненным бодростью, скрученной силой и ожиданием. А теперь будоражившее его нечто утекало, стремительно и неостановимо, и Мэй не имел решительно никакого желания ему в том препятствовать. Теплая ладошка Аэлары отстранилась и уютно устроилась под ее подбородком, но его собственные наглые пальцы, его размякшее тело расставаться с ее теплом напрочь отказывались.

Мэй слушал ее вопросы, резонировавшие в его стремительно пустеющей голове, следил за тем, как шевелятся полные припухшие губы, а руки его гладили ее по спине и волосам, медленно, тягуче, наслаждаясь каждым движением, каждым касанием. Играли с завитком волос у уха, заправляя его и проводя по нежной коже - он помнил это ощущение отлично, он замечательно помнил каково это - чувствовать ее там.

Слова в ответ подбирались мучительно медленно: дрема накатывала на него неостановимо - откуда только что бралось? Мэй-то всегда полагал, что не подвержен извечному мужскому проклятью “сделал дело - отвернулся и храпит”. Но сейчас внутри его сознания стремительно набирала и набирала обороты непонятно откуда взявшаяся дремотная нега. Тем не менее стыдно не было. Мэй впервые - сколько раз сегодня он думал это слово? сколько первых раз в жизни у него сегодня было? первый раз заснуть с кем-то рядом, совершенно спокойно, так, словно это и было самым правильным; первый раз любить ее во сне, первый раз оставлять на женской коже отметки от своих зубов и первый же раз не испытывать по этому поводу ни капли раскаяния; первый раз думать, что в том, что он железный болванчик, есть свои плюсы: Аэлара может лежать на его ногах вечность, и те не затекут, - за всю свою жизнь чувствовал, что совершенно расслаблен. Что он в безопасности. Что ему абсолютно, без единой омрачающей мысли хорошо. И даже легкое возбуждение - подлый живот, почему ты такой чувствительный? - не могло побороть это ощущение тепла, чистоты, защищенности и заставить Мэя собраться с мыслями.

Он чуть было не ляпнул вслух, что радужные рефлексы на ее волосах и коже похожи на то, как отражается свет в гипере на шкурке пёрригла. О том, какая она невозможно красивая сейчас в облаках этих радуг и звездного сияния. И о том, что он хочет, чтобы этот самый пёрригл сцапал их кровать, забросил ее на свою спину и улетел с ними двумя далеко-далеко. Так, чтобы в мире вне кровати прошел один миг, но для них этот миг стал бы как минимум днем.

“... пора вставать…”

Эти слова падали в его дремлющее сознание плоскими камушками, пуская круги и зыбь. Мэй прикусил щеку, чтобы хоть как-то вынырнуть из омута подступающего сна.

“Кажется… если… я встану, то надо будет, не уходить… а уползать… пять… минут… и я по… поползень… выползень… пёрригл...”

Вторая рука, которая до сих пор сжимала тюбик с анестетиком, стукнулась было о матрас, временно возвращая его в сознание. Мэй тряхнул головой и жалобно посмотрел на Аэлару, хлопая глазами, как большая ночная птица.

- А можно я… внесу… контрпредложение? - последнее слово выговаривалось с большим  трудом. - Разумно - это пора вставать, действительно… а честно… давай я… твои глаза и губы чуть… погла… обработаю. Я… во сне… перестарался… похоже, хочу погла… загладить. Это ненадолго, пять минут. А потом - можно вставать. И время скажу - через пять минут. И поесть… наверное… тоже можно. Позволишь?

Рука его, коварная и вероломная, тем временем продолжала свою гладительскую деятельность.

Аэларе казалось, что алый сумрак плывет вокруг, покачивается и почти-что-плещется, как совершенно не ощущаемая кожей вода. Это было странно - и в то же время будто бы так, как должно быть, так, как было… всегда? Всегда было это утро, плавно переходящее в день и уже, наверное, вечер, всегда был этот полумрак, и Мэй всегда гладил ее по волосам, так осторожно и так ласково, так неспешно, что от этого ее снова клонило в сон. Хотелось - несмотря на все разумные доводы - вот так и заснуть, ни на миллиметр не сдвигаясь с места. Или даже не засыпать глубоко - просто лежать вот так, дремать и ни о чем не думать. А потом… А что - потом? Здесь, в алом и золотом полумраке, в тепле и спокойствии она вдруг подумала - а что делать потом? Что обычно делают потом - когда тебе, в сущности, ничего от этого человека не нужно? Если бы она сейчас играла какую угодно роль - она бы понимала. И делала бы то, что делал бы тот человек, которым она притворялась. Это всегда было просто… “А ты сама? - голос внутри головы, кажется, звучал даже сочувственно. - А что будешь делать ты сама? Не зна-а-аешь…”

Нет, конечно, она могла вытащить на свет любую схему, подогнать ее под ситуацию, под уже выстроенный образ, но… Все это разбивалось об один-единственный вопрос - зачем? Ей ничего было не нужно - сверх того, что было и так. И можно было быть… кем? Собой? Но… Как же все проще было, когда она просто спала и не видела снов. Может быть, и сейчас - еще на чуть-чуть отложить те вопросы, на которые так не хотелось отвечать. Может быть...

К тому же Мэй тоже почти спал - он говорил так медленно и так сонно, что ей, честно признаться, не верилось, что эти пять минут, которые он обозначил, им обоим чем-то помогут. Если быть еще честнее - ей казалось, что они оба просто заснут. Прямо сейчас.

“Так будет проще, да? Да?”

- Да, конечно, я не… против, - сказала Аэлара, с трудом удерживаясь от того, чтоб зевнуть, - если хочешь. Особенно если это все займет… пять минут. Только если мы оба потом заснем, это будет… неправильно. И вообще я так спокойно могу проспать все пять суток. Это… не очень хорошо.

Нет, она понимала, что эти пять дней полета ее организм воспринимал как “нечего делать”, и этой возможностью с радостью пользовался. Это-то ей и не нравилось. И желание провалиться в сон, чтоб ни о чем не думать - тоже.

“Пять минут. Пусть будет. Пять минут.”

Руки его двигались так, словно вокруг была тягучая и тяжелая, прозрачная ало-золотая вода. Медленно, плавно. Но, в отличие от движений в воде - его касания не требовали усилий. Все было легко-легко. Тихонько подрагивали веки под покрытыми гелем пальцами, Мэй видел эти едва заметные движения, и его воображение с легкостью дорисовывало ему то, как это должно ощущаться. Полное сонной, так похожей на его собственную, текущую сейчас по всем артериям и венам, своим и искусственным, неги тело Аэлары прижималось к нему, посылая с каждым вздохом, с каждым отдающимся в его животе крохотным прикосновением в отяжелевшие конечности маленькие теплые импульсы.

- Если мы заснем… то нас все равно разбудят. Меня - точно. Таможенный контроль будет в… три ночи по корабельному. Без меня его не пройти, органик на корабле только я… из команды... Значит… мне надо быть на мостике в одиннадцать… или в двенадцать вечера. Сейчас… четыре часа дня… - нежные мазки геля один за другим ложились на ее веки, на губы, на бархатные щеки. Мэй изо всех сил старался держать глаза открытыми и говорить связно, говорить какие-то толковые вещи. Например, предложить Аэларе то, что он и так собирался ей предложить на эту ночь. До того момента, когда… он оказался к ней… с ней так близко, так вместе. - Я… хотел сказать… что пять суток…  спать... было бы здорово… но не дадут. Дела… обязанности… обед... А еще - что хотел предложить вам… тебе и Раднари… сходить на станцию, пока нас будут… досматривать. Ночью то есть. Корабельной. С Кацем досмотр… тоска смертная, он любого занудит… но вам-то зачем со мной страдать заодно? На станции есть рыночек… смешной… глупый, магазинчики тоже есть… сувениры-самоделки, иногда очень красивые или смешные… может быть вам там что-то будет интересно… Раднари такого… наверное, не видела… близко. Если она не будет хотеть спать… та-ак, как я… сейчас.

Он потряс головой, пробуя хоть как-то прояснить ее. Будь Мэй таким, как раньше, до всего, то он просто отвесил бы себе сейчас оплеуху, а то и две. Рука у него во все времена была тяжелая, так что вот тогда - сон бы как... вот да… как рукой бы сняло. Но сейчас по его бесчувственному опухшему лицу бей, не бей - никакого результата. Губы тоже отекли так, что он ими почти ничего не чувствовал. Попробовал прикусить -  ноль на массу, только соли с металлом на языке и добился. Оставался еще один способ хоть как-то вывести себя из состояния родианского розового желе. Но сам Мэй не мог им воспользоваться: его руки были плотно заняты лицом, волосами и спиной Аэлары, гладить которые он не прекращал ни на мгновение. Так что впервые в жизни - в который уже раз за этот день впервые впервые! - он решился попросить о помощи в таком щекотливом и скользком деле, как побудка себя и изгнание себя же из чужой постели.

- Я… не могу обещать, что не усну… с тобой так… хорошо, так… спокойно… сладкая… очень… моя… Так что… можешь меня ущипнуть? Сильно, только за живот - в других местах не поможет? Или поцарапать там же… сильно… и я проснусь… наверное… и как-то смогу встать и поползти… выползти… пойти… куда-то… зачем-то…

Мэй закрыл свои бессовестные и накрепко слипающиеся глаза и добавил совершенно ясным и чистым, но по-прежнему низким и рокочущим голосом:

- Я ужасно не хочу уходить от тебя. Даже зная, что надо. Не-хо-чу.

Странно было в этом признаваться, но Аэларе тоже не хотелось, чтоб он уходил. Хотелось остаться вот так - хотя бы ненадолго, сколько там времени оставалось до одиннадцати, двенадцати? Не так уж много… или много… Ей стоило каких-то невероятных усилий удерживать внимание, складывать слова, которые она слышала, в осмысленные предложения и вообще как-то воспринимать информацию, запоминать то, что сказано. Расслабленное, не чувствующее опасности тело не хотело ничего - ни шевелиться, ни думать, ни помнить. И мысли были короткие, как заметки в датападе - “не забыть” и “не потерять”. “Четыре часа дня. Таможенный контроль. Одиннадцать либо двенадцать. Корабельная ночь. Станция. Раднари будет интересно.” Все это никак не связывалось в ее голове между собой, но она запоминала эти отдельные мысли - может быть, потом она даже свяжет одно с другим, может быть, может быть…

Глаза уже почти не щипало, и это было хорошо. Скорее всего, выглядело это по-прежнему ужасно, но с этим прямо сейчас она ничего не могла сделать… Потом… потом… А сейчас она - если быть честной самой с собой - просто почти что спала. И Мэй тоже почти что спал, она чувствовала - и почему-то подозревала, что то, что он просил ее сделать, ничем бы не помогло или оказало бы совершенно противоположное действие. К тому же она просто боялась не рассчитать силу - сейчас, когда глаза слипались, а мысли плавали в сонной воде, медленно-медленно опускаясь на дно.

Нет, можно было б собраться и встряхнуться, и сонная пелена спала бы сама собой - и если б в этом был какой-то смысл, Аэлара бы так и сделала. Но сонное сознание никак не могло найти причину - или хотя бы повод - для того, чтоб вставать прямо сейчас. Нет, какой-то все-таки должен был быть… или… или нет?

“Нельзя столько спать? Нет, не то… Сейчас четыре часа дня, ничего срочного не намечалось, нет, чисто ради дисциплины, да, скорее оно… Нет, снова не то…”

“Если очень долго… система предупредит… пока не предупреждает, но… но, наверное, лучше не доводить до… Да? Это?”

- Я тоже не хочу, чтоб ты уходил, - слова выговаривались медленно и тягуче, словно сонная пелена была осязаемой, как настоящий густой туман, - тем более, если сейчас четыре часа, и время еще есть… Но если ты сейчас уснешь, то… прости, я плохо в таком разбираюсь. Это не будет… вредно или опасно, или… я не знаю...

И тут она подумала - а сможет ли он ответить? Сможет ли здраво оценить свое состояние, если он сам почти что спит? Сможет ли… И когда она подумала об этом - она проснулась так резко и быстро, будто бы ей на голову вылили ведро ледяной воды.

“Как он говорил? “Обычно я сплю сидя, как ракатская мумия.” Если во сне он попытается изменить положение, я его разбужу. Наверное, это решение. Да и услышу же я, если что-то будет не так. Вот пока - все так…”

- Впрочем, ладно, - сказала она, приподнимая голову и сцепляя пальцы под подбородком поудобнее, - спи, не нужно просыпаться и никуда ползти. Не нужно уходить… побудь со мной еще немного. А я тебя разбужу, если что-то будет не так. Хорошо?

- Хо… рошо, - тело под пальцами Мэя напряглось немного, но несильно, так, что на проявление какой-то тревоги походило, но тревога эта вроде бы тут же улеглась. Но ему было как-то безумно жалко взять и потратить хотя бы часть их короткого времени-на-двоих на свой личный сон. Это было так… расточительно, так досадно - спать, когда не спит она. А в том, что Аэлара проснулась, его сонное чутье как-то вот ни разу не сомневалось. Так что Мэй мужественно попробовал открыть глаза. Тщетно. Веки словно налились тем самым розовым желе и склеились намертво. Но он не был бы собой, если бы не попробовал еще раз, и еще, и еще…

И в какой-то момент Мэю вроде бы удалось задуманное. Аэлара по-прежнему лежала на нем, сцепив под подбородком пальцы. Лицо ее было задумчивым и мягким, ало-золотой свет ложился причудливым узором на кожу, ресницы, волосы. Мэй, словно скользя между невидимых водорослей в невидимой воде, протянул тяжелую-тяжелую руку и укрыл их обоих одеялом, легким и пушистым, как облака на Набу. Вернул свои пальцы в ее кудри и с улыбкой сказал:

- Давай будем вместе: ты со мной, а я с тобой… а вот… еще… чтобы не было грустно или скучно… у меня есть сказка. Про зайцев. Это такие… разумные… с какой-то окраинной планеты… с ушами длинными и зеленые… но умные... мне эту сказку давно-давно рассказывали… а я хочу ее тебе рассказать. Она… глупая… наверное… но мне очень нравится… и она милая… не злая.

Странное дело, но сейчас Мэй не стеснялся ничего. Ни того, что сказка глупая и детская, ни своей наготы, ни того, кто он есть. Просто колыбельная. Для самой-самой лучшей девушки в Галактике. Не уснет, так посмеется. Любой исход ему нравился.

- Маленький зайчонок улыбнулся маме:
– Я тебя люблю вот так! – и развёл руками.
– А вот как я тебя люблю! – мать ему сказала,
Развела руками и тоже показала.

– Это очень много, – прошептал зайчишка, –
– Это очень, очень много, много, но не слишком.
– Он присел и прыгнул высоко, как мячик.
– Я тебя люблю вот так! – засмеялся зайчик.

Слова текли, мягкие и светлые, дурацкие и бестолковые донельзя, но ему сейчас они казались совершенно правильными и уместными. Аэлара молчала и улыбалась ему в ответ, и от взмахов ее ресниц по всей комнате со стоящими у стен высоченными архаичными книжными шкафами разлетались пушистые цветы и маленькие, возможно разумные, зеленые прыгучие зайчики. Мэю хотелось поймать одного для нее, но одномоментно с этим не хотелось выпускать ее из рук. И второе желание победило первое. Потому что без прыгучего зайчика для Аэлары Мэй как-то прожить мог, а без нее - не очень.

- Ночью детям нужно спать даже в нашей сказке.
Зайчик маме прошептал, закрывая глазки:
– От земли и до луны, а потом обратно –
Вот как я тебя люблю! Разве не понятно?..

Подоткнув со всех сторон зайке одеяло,
Тихо-тихо перед сном мама прошептала:
– Это очень-очень много, это так приятно,
Если любят до луны, а потом обратно.

Комната кружилась все сильнее и сильнее, а зеленых зайцев, цветов из белого пуха и летающих чайных чашечек становилось все больше, больше и больше. Мэю было так хорошо и тепло рядом с ней, что он притянул ее сильно-сильно, близко-близко - и прошептал куда-то в золотое солнце:

- Это очень-очень много… много… но не слишком...

Спать не хотелось вовсе. Даже странно - вот буквально только что глаза слипались сами собой, и казалось - опустишь веки и сразу же крепко-крепко уснешь. И даже теплое и легкое одеяло, которым Мэй, очевидно пересиливая дрему, укрыл их обоих, не возвращало ей состояния тягучей и сладкой дремы. Аэлара знала, как это бывает - будто бы засыпаешь во время привала, а потом что-то заставляет часовых забеспокоиться, и все, сон исчезает до самого утра. Остается лежать и вслушиваться, вслушиваться, ловя каждый звук, каждый изменившийся шорох. Сейчас в этом не было необходимости, но перестроиться она уже не могла. Она не знала, плохо это или хорошо. Наверное, если б на ее месте был кто-то другой - это было б плохо. Наверное, обычные люди не должны вот так настороженно просыпаться от любого беспокойства, которое - правда же? - не имело под собой достаточных оснований. Наверное...

А Мэй перебирал ее волосы и негромко говорил сквозь дрему. Аэлара лежала, замерев, не шевелясь, и слушала. И ей все больше казалось, что все это… все это предназначалось для кого-то другого. Эта сказка была похожа на колыбельную, которые матери поют детям - когда они есть друг у друга, конечно. Но - ей? Здесь, сейчас? Впрочем, Мэй почти спал, она слышала - и, наверное, видел кого-то другого на ее месте. Не ее - которую он почти не знал, а кого-то знакомого, близкого.

Пусть - так...

Она понимала, как это бывает, да.

Она не хотела мешать.

Наверное, ей тоже все-таки стоило заснуть. Но сна не было, а был только негромкий голос и размеренные забавные строчки, и ало-золотое марево вокруг, и его пальцы, гладящие ее по волосам. Она смотрела и слушала, и видела, как Мэй засыпает - спокойно и ровно, и была уверена, что сейчас ему не будут сниться кошмары, даже если она ничего не будет делать. Это было хорошо.

“Спи. Пусть тебе снится та, о которой ты думаешь. Спи, все будет хорошо.”

Аэлара лежала и думала, но мысли не задерживались подолгу на чем-то одном, они плыли, как низкие тяжелые облака, сменяли одна другую, и сосредоточиться никак не получалось. И - пусть. О важном она будет думать, когда останется одна, а сейчас… Сейчас она зачем-то пыталась представить, о чем ей пела бы мать, если б была (и если б ей было до дочери хоть какое-то дело), и думала - эти песни были бы другими. А вот такое… нет, такого бы - не было. “Может быть, и к лучшему, что я ничего не помню, - думала она, опуская ресницы, ныряя в темно-красное марево, - и не нужно мне этого помнить.” Она сотни, тысячи раз придумывала себе маски, у которых было все то, чего не было у нее - и все равно не понимала, не могла с достаточной четкостью представить себе, как… Как женщина, лица которой не различить, рассказывает ребенку про “от земли и до луны, а потом обратно”. Нет, не могла.

“И к лучшему…”

“Раднари бы понравилось, - говорила она про себя, - наверняка в приюте взрослым некогда было заниматься такими глупостями. Ей было бы интересно… “

Мысли бродили по кругу, перепутывались, повторялись, обрывались на полуслове. Она не спала - но и не бодрствовала, она медленно думала об одном и том же - пустом, неважном, незначительном.

А Мэй спал, и она с удивлением ловила себя на том, что его размеренное сонное дыхание успокаивает и ее, и она перестает так внимательно прислушиваться. Это было хорошо. Странная, ничем не обоснованная реакция ей совсем не нравилась.

“Нет эмоций, есть покой, - зачем-то повторила она про себя. - Есть покой…”

+4

43

совместно с самым лучшим на свете дроидом-убийцей Кацем

Похвала Каца заставила Раднари вспыхнуть и расцвести в широченной улыбке. Она сама, пожалуй, была довольна своим вкладом в последний кусок работы - все получилось быстро, четко и без ошибок. Что уж тут говорить, дух соревновательности ей был совсем не чужд: когда рядом кто-то делает свою работу так здорово, хочется ну хотя бы не отставать.

- Спасибо! Мне ужасно приятно получить такую высокую степень одобрения вот вас и я… буду только рада повторить выполнение сходного списка активностей, если вдруг понадобится разгрести еще какой склад или… еще что, - сияя, сказала она, старательно воспроизводя стиль речи своего собеседника. - Я готова выдвигаться.

Раднари в последний раз окинула взглядом склад - с чувством самого что ни на есть глубокого удовлетворения проделанной работой. Царивший тут недавно хаос как-то так - вроде бы незаметно - сменился порядком и гармонией, что просто любо-дорого было смотреть. Вместо коробок, наваленных и насыпанных кучами, стоящих вверх тормашками, на попа и наискось, получились ровные четкие ряды, составленные согласно размеру, тяжести и маркировке - теперь тут можно было не просто ходить, но даже ориентироваться и, вполне возможно, даже что-то найти. И даже, может быть, найти быстро. Упорядоченный хаос выглядел красиво - и к тому же в этой части ангара появилось свободное место - зачем все и убирали, понятное дело. И было как-то приятно осознавать, что ты к этому приложил… ну ладно, не руку, но…

“Дело джедая - наводить гармонию в хаосе, а не наоборот. Раднари, какого хатта опять творится в твоей комнате?” - ворчливый голос мастера немедленно всплыл в ее сознании, заставив заулыбаться еще шире, хоть это и казалось невозможным.

- А... вы давно летаете с капитаном? - любопытно, по сложной и ею самой не очень осознанной цепочке ассоциаций спросила она. - Ужасно интересно, вы… ведь военный, как вы оказались на гражданке? И капитан… он ведь бывший военный, так? Вы... служили вместе?

- Кац является партнером капитана Рейнхардта в течении последних трех лет, семи месяцев и двадцати девяти дней, - при некоторой доле воображения в скрипучем голоске, произносящем эти слова, можно было услышать гордость. Особая концентрация которой достигалась при произнесении слова “партнер”. Очевидно было, что Кац откровенно хвастается своим, нехарактерным для обычного дроида, статусом. - Летаем же мы с ним в составе одной команды в течении четырех лет, семи месяцев и трех дней. Кац выполнял обязанности разнорабочего при предыдущем капитане этого корабля, маленькая мистресс.

За время обмена этими репликами дроид и Раднари успели выйти из грузового отсека, подняться по небольшой лесенке и оказаться во все том же круговом коридоре. Кац жестом показал, что нужно поворачивать налево, в сторону кают-компании. Собственно, прямо за ней он и остановился у неприметной, выкрашенной под цвет стены, дверки.

- Вот наша курительная комната, маленькая мистресс. Тоже наследие предыдущего капитана. Ни я, ни мастер Рейнхардт не курим, так что общим решением мы постановили выделить это помещение в качестве места для размещения обеих резиденций мастера Арчибана. Прошу вас.

Дверка открылась, повинуясь нажатию псевдопальцев Каца, и явила пришедшим небольшое круглое помещеньице, в котором в весьма уютном порядке располагались два кресла с высокими матерчатыми спинками травянисто-зеленого цвета, фальш-камин, на деле вместо дров работавший от плазменных ячеек, и маленький круглый столик на высокой резной ножке. Деревянный, само собой. Кац щелкнул чем-то на одной из стен, и комната наполнилась мягким, рассеянным желтоватым светом,  который оставлял, тем не менее, большую часть маленького помещения в полумраке. В нем на стенах угадывались очертания каких-то то ли люков, то ли дверей, но ничего более определенного сказать было нельзя.

На столике в довольно большом круглом и стеклянном аквариуме плавала рыбка. Угольно-черная, с красивейшим полупрозрачным вуалевым хвостом и такими же плавниками, с большими янтарно-желтыми глазами и вывороченными наружу толстыми губами. Вид этот представитель подводной фауны имел меланхоличный и томный. Под брюшком рыбки на поблескивающем золотыми искорками песке в живописном порядке располагались водоросли, красивые камушки и большая спиралевидная нежно-розовая раковина.

- Проходите, располагайтесь, маленькая мистресс. Если вы пожелаете, то Кац сменит источник освещения с верхнего света на камин. Греть он не будет, в данный момент температура воздуха признается моими терморецепторами как оптимально комфортная для вашего вида разумных, но мастер Рейнхардт утверждает, что свет пусть и от искусственного огня умиротворяет. И создает комфорт, - Кац подошел к аквариуму и выверенным движением опустил в него щепотку корма. Рыбка отреагировала на выданный рацион с неожиданной для такого флегматичного существа прытью: завертелась волчком, словно стараясь поймать свой хвост, потом рывком сиганула вверх. Так, словно хотела выпрыгнуть из воды и вырвать у Каца пакет со своей едой. Но сила корабельной гравитации была неумолима, и рыбкин трюк не удался. Пришлось бедолаге удовлетвориться тем, что было брошено ей в воду.

- Ух ты, какая прелесть! - Раднари с трудом удержалась, чтоб не завопить от восторга.

Кац взирал на все происходившее с философическим спокойствием. Потом, убедившись, что рыбка накормлена-таки, он перевел свой голубой взгляд на Раднари.

- Вот, маленькая мистресс, вы и присутствовали при среднесуточном кормлении мастера Арчибана. В хорошие дни он питается трижды в день. В дни похуже - от одного до двух раз. Но среднесуточная трапеза - обязательный элемент его рутины. Возвращаясь в вашим предыдущим вопросам: ответ на оба из них положительный. И Кац, и капитан Рейнхардт состояли в рядах вооруженных сил Галактической Республики. Каца после тринадцати лет беспорочной службы с многочисленными устными поощрениями списали, как утратившего актуальность и соответствие с современными военными программами. После списания Кац был лишен большей части боевых модулей и продан с аукциона военного имущества. Где его и купил предыдущий капитан этого корабля, мейстер Бозовски. После зачисления в корабельный штат Кац был полностью восстановлен в своей функциональности.

Дроид каким-то очень отработанным движением опустился в одно из кресел и вытянул вперед свои нижние конечности. Складывалось впечатление, что он привык или, говоря его же языком, внес в рутину это вот кресло и посиделки в нем перед пусть и фальшивым, но камином. Голосок его, когда он рассказывал свою немудреную историю, казалось, скрипел больше обычного, и слышались в нем какой-то усталый укор и печаль.

- Капитана Рейнхардта тоже… списали. После двенадцати лет беспорочной службы с многочисленными поощрениями и присвоением внеочередных званий. Списали без сохранения звания и компенсационных выплат. С пометкой в личном деле “погиб при исполнении”, - в скрипучем голоске к укору добавилась яркая нотка обиды и возмущения подобной несправедливостью. Кац неспешно сменил цвет глаз с голубого на темно-синий и продолжил:

- Вместе мы не служили, так как Кац был списан на четыре года ранее капитана, а до того являлся имуществом тактической ставки генералитета Республики. Капитан же служил в медицинских войсках. Военно-полевая медицинская служба.

Раднари было хотела поинтересоваться, что значат хорошие дни и чем они отличаются от плохих, и отчего количество кормлений рыбки может сокращаться. И хотела посмеяться над тем, как ловко, не сказав ни слова неправды, надурил ее Кац - категорически не умея врать сама, она искренне восхищалась разумными, умеющими для шутки использовать чужую лопоухость. Нет, если б обман был корыстным и направлен во зло - ничего хорошего в нем бы, конечно, не было. А вот так красиво развести, как это говорили в школе, простака, заставив его самостоятельно сформировать в голове ложную картинку - это было смешно и забавно, кто бы мог подумать, что дроиды так умеют! Впрочем, Кац был особенным дроидом, это точно.

...но, каким бы необычным дроидом он ни был, какими особенностями и спецификой ни обладал, он тем не менее был просто дроидом. А значит, имуществом людей. По крайней мере, до относительно недавнего момента. Ведь "партнер" означает равный статус, верно? "Он говорит об этом с такой гордостью…" - подумала Раднари, закусывая губу. Раньше ей как-то не приходило в голову задумываться о таких вещах - и теперь ей было за то невыносимо стыдно. Потому что ну… казалось бы, все логично - машина, созданная разумными, служит благу разумных, исполняет их указания и… "Если они умеют думать как мы, чувствовать как мы, как мы, гордиться своими достижениями и оскорбляться в ответ на несправедливость - как не гнусно, как не цинично считать их вещами? Как не стыдно нам заявлять об отсутствии у нас рабства - и при этом, несправедливо и жестоко, держать в рабстве разумных, которые отличаются от нас только структурой тела - не мышлением, не наличием у них личности?" - взволнованно, чувствуя себя без вины безмерно виноватой, подумала она. Впрочем, виновата она была хотя бы в том,  что в первый раз сейчас задумалась об этом. А ведь это прямой долг джедая - не допускать несправедливости - или по крайней мере исправлять последствия несправедливости случившейся.

Но здесь…что можно было исправить здесь? Что можно было изменить в прошлом, где ее Родина…списала, выкинула, как мусор, двух своих верных солдат? Двоих разумных, которые служили Республике столько же, сколько она, Раднари, живет на свете? Двенадцать лет… тринадцать лет… это же какие-то безумные, невероятные сроки. "Это сколько же лет капитану?" - мимоходом подумала она, но решила осмыслить этот вопрос позже. Не сейчас, когда ей… выложили всю эту нехитрую исповедь, эту простую историю преданной верности. Раднари опустилась на ковер у кресла Каца, опираясь локтями о подлокотник и чувствуя, что ее глаза становятся предательски мокрыми, а голос постыдно дрожит. Что сказать, что ответить на эти простые и вроде бы никого не упрекающие слова? Факты, простые факты, ничего, кроме фактов - они били поддых почище рыданий и самых жутких подробностей. Почему-то она совсем не сомневалась, что Кац был с ней абсолютно честен. Да, он мало что рассказал о капитане - но, скорее всего, он просто не счел себя вправе раскрывать чужие тайны. Но и того, что он рассказал, хватило сполна.

- Это… ужасно, то, как с вами обоими обошлись, - наконец едва слышно проговорила она. - Так... неправильно, несправедливо, так не должно быть. Я… простите меня, я…никогда раньше не думала о том, как жесток закон Республики к дроидам. Я запомню и буду об этом помнить всегда. Я… рада, что… вы сохранили свою память и…смогли вернуть себе функциональность. И… очень рада, что сейчас вы свободны и… что вы теперь партнер здесь.

Она закусила губу, размышляя над формулировкой. "Ты опять лезешь в чужую жизнь, туда, куда тебя не звали. Остановись", - кто из ее учителей, седой и ворчливый, говорил ей это?.. Чей голос сейчас зазвучал в ее голове? Или синтез многих и многих - учителей, фраз, голосов?.. Она упрямо наклонила голову и проговорила:

- Я…могу ли я чем-то вам помочь? Я…не смогу изменить прошлое, но… я могу попытаться что-то выяснить…исправить…я не знаю даже, - в этот миг она ощущала себя беспомощной и маленькой, как никогда - перед лицом огромного, настоящего, взрослого горя.

"Здесь…есть мастер Аэлара", - подумала она и немного приободрилась. - "Уж наверное она не захочет оставлять все как есть. Она... не любит несправедливости даже больше, чем я, и наверняка придумает что-нибудь. Или…в крайнем случае...есть мастер. Точно. У него много друзей и знакомых среди военных. Мы…вернемся с Балморры, все пройдет хорошо, и я попрошу его…я его попрошу...это ведь не ради…дружбы, не ради привязанностей, а просто…чтоб не было несправедливости, вот".

- Я…очень хотела бы вам как-то помочь, - тихо и твердо сказала она, сквозь мокрые ресницы глядя в синие фасеты Каца.

Кац анализировал поступающие от маленькой мистресс вербальные и невербальные сигналы и приходил к очень неутешительным выводам. Влага, выделяемая ее слезными железами, по имеющимся у него данным являлась свидетельством физической травмы или эндогенных болей. Или травмы душевной. В его базе данных имелось упоминание о том, что гуманоидные виды, близкие к людям, могут плакать, да, так это называлось, и по причине повышенного эмоционального тонуса, который его эмотивный блок распознавал как радость. Вот только никаких свидетельств того, что маленькая мистресс сейчас радовалась, Кац не наблюдал.

Итоговая оценка ситуации на некоторое время ввела его в состояние конфликта приоритетов. Из нее следовало, что Кац каким-то образом травмировал девочку, нарушив тем самым свою первую директиву. Но анализ его действий за последние четыре часа говорил о том, что ничего такого, могущего привести к травме, Кац со вверенной ему пассажиркой не осуществлял. Время, проведенное в грузовом отсеке подверглось семикратному анализу, но и после него травмирующих физическую оболочку маленькой мистресс действий выявлено не было.

Оставался вариант с травмой душевной. Глаза дроида на очень непродолжительный промежуток времени налились густым лиловым светом, но почти сразу же он сменился на оранжевый. Который минуту спустя стал темно-синим. Кац, отринув все предустановленные протокольные программы, для решения проблем духовных обратился к своему неисчерпаемому источнику информации по части томных терзаний, слез и страстных лобзаний. А именно - к бесконечному и вечному, как время, голосериалу “Раката тоже плачут”. Из краткого анализа отсмотренных серий которого Кац выделил основные причины, по которым молодая девушка может проливать столь горькие слезы.

Причина первая: тайная беременность. Отпала сама собой, так как данные медитека говорили о том, что к копулятивной активности маленькая мистресс еще не приступала. Причина вторая: похищение тайно рожденного ребенка. Отпала потому же, почему и первая. Причина третья: неверность возлюбленного. Прогностический блок, основываясь на статистической выборке и анализе сценария серий, давал этому варианту самые большие шансы. Так что Кац решил остановиться на нем и отмести варианты четыре и пять, гласящие о разделе наследства и тяжелом неизлечимом заболевании. Как маловероятные.

Он участливо - то есть в полном согласии с рекомендованной Конгрессом протокольных дроидов позой, выражавшей участие для человекоподобных гуманоидных видов, - склонился к Раднари и, положив свою псевдоладонь на ее пальцы, сообщил:

- Возможно, Кац неверно понял заданные вами условия, маленькая мистресс, но полагает, что вы могли бы помочь ему с приготовлением обеда. И рассказать во время этой активности о том, что маленькая мистресс желает, чтобы Кац сделал с ее неверным возлюбленным, ставшим причиной ее слез. Каталог способов умерщвления Кац выведет по первому же требованию, - псевдопалец вздернулся вверх, демонстрируя серьезность намерений металлического няня. - Вам не нужно стесняться, никто ничего не узнает от Каца. А уж от этого усатого мерзавца, что причинил вам страдания - и подавно! Что же касается помощи капитану, то Кац полагает, что вы можете спросить его о его нуждах самостоятельно. Кац не располагает сведениями  о том, чтобы капитан в чем-то нуждался с момента вашей посадки на наш борт. Но, возможно, сведения Каца устарели. Кац признателен вам за позитивную оценку его нынешнего социального статуса. И смеет вас заверить, что по этому поводу сам генерирует эмоцию, обозначенную в его каталоге, как “радость”.

Раднари оторопело, открыв рот, посмотрела на Каца, буквально физически чувствуя, как  заскрипели отсутствующие в ее голове шестеренки. “Неверный… возлюбленный… усатый мерзавец… что?!..” Но, по крайней мере, слезы на глазах у нее высохли в одну секунду, будто сдутые крайней степенью изумления. “Причина слез…” И тут у нее наконец состыковалось. Она засмеялась, зажмурившись и так помотав головой, что звякнули украшения на ее рожках. То есть ну… может быть от биологического гуманоида это было бы обидно, но ведь Кац-то в этом не виноват. Он просто видел крайне мало женщин, и скорее всего не видел женщин плачущих. Возможно, где-то в его настройках указан этот вариант как наиболее вероятная причина женских слез. Или единственная. Может быть, получится ее как-то… дополнить? Исправить? Ох, только бы он не обиделся, как бы это сказать так поаккуратнее...

Она ласково, как сделала бы в случае гуманоида, положила руку на его металлическую кисть и улыбнулась:

- Уважаемый Кац, я с радостью помогу вам с приготовлением обеда. И капитану, если ему понадобится помощь, помогу тоже. Я обязательно его спрошу, нужно ли ему что-то. И… спасибо за готовность помочь мне. Но... у меня нет, и не было никаких возлюбленных, ни верных, ни неверных, совсем никаких. И… ни усатых, ни безусых, тоже. Во-первых, я для своей расы нахожусь в возрасте, когда любовные связи являются редкостью и...скорее исключением. Во-вторых, я джедай, то есть будущий джедай. И… ну честно, у меня просто правда нет никакого возлюбленного, - она проникновенно заглянула Кацу в фасеты, пытаясь понять, все ли нормально. - Просто меня очень… тронула и расстроила ваша с капитаном история. Мне очень горько, очень жаль, что с вами так обошлись. Я считаю это жестоким и несправедливым. И мне очень горько, что это сделала Республика, которой служили вы и которой служат джедаи, и я в том числе. Горько и стыдно. Я вам... очень сочувствую обоим. Вот. От этого разумные тоже иногда плачут…

Раднари очень пристально смотрела Кацу в глаза - и больше всего боялась, что сейчас она опять что-то скажет или сделает не то, и он опять зависнет.

Кац склонил голову и, снова поменяв цвет фасет с густо-синего на оранжевый, провел анализ полученной информации. Данные, которые добавились к уже имеющимся в его базе сведениям об органиках женского пола, об органиках, принадлежащих к Ордену джедаев и о женщинах-органиках, принадлежащих к Ордену джедаев, приводили бедного дроида к довольно странным и неутешительным выводам. Если бы можно было сформулировать их органическими и простыми словами, то выходило бы ровно две сентенции. Первая - “капитана точно бросят”. Вторая - “его посадят, сразу после того, как бросят”. Потому что если Кац верно сопоставлял имевшиеся у него данные с полученными, то наложение Республиканского законодательства по части преступлений в сексуальной и репродуктивной сфере на известные ранее и подтвержденные, пусть и косвенно, маленькой мистресс правила Ордена приводило как раз к такому вот, довольно печальному исходу.

Однако, Кац не был бы Кацем, если бы не попытался добиться полной ясности формулировок, жизненно необходимой сейчас для формирования долгосрочного прогноза. Так что он, после непродолжительного молчания и регистрации сигналов от двигателей и навикомпа, задал-таки свой животрепещущий вопрос повышенной важности:

- Маленькая мистресс, позвольте мне кое-что уточнить? Вы сказали, что вы джедай в контексте отрицания копулятивно-репродуктивных связей. В связи с этим у Каца имеется необходимость просить вас о подтверждении или опровержении того тезиса, что правила вашего Ордена запрещают его членам любого рода деятельность, связанную с копуляцией или размножением. Верно ли это?

Увы, со словом “целибат” Кац знаком не был. Несмотря на все свои йоттабайты полезной информации.

Раднари задумалась. Кац явно тщательно обдумал ее слова, проанализировал и сделал свои выводы. Причем он зацепился совсем не за то, что она сама в своей - в высшей степени эмоциональной! - речи считала самым важным - то есть не за эмоции, а за правила и факты. Пытаясь говорить с ним так, как она бы говорила с разумным, причем разумным своего вида, она постоянно допускала ошибки. “Плохо, Раднари, плохо”, - ей показалось, что где-то за кадром мастер, преподававший у них этикет, недовольно сдвигает кожистые брови. - “Представь себе, что это какой-то неизвестный тебе вид разумного. Он не поймет твоих эмоций. Он поймет только правила, законы, исключения из правил - может быть. Если ты хочешь донести до него информацию - это надо учитывать. А он именно информации от тебя и хочет”.

- Нет, нам не запрещены… копулятивные связи… деятельность, связанная с копуляцией… и размножение тоже, - заговорила Раднари, на ходу пытаясь перестроить свою речь. Сложная задача! И так эмоциональная, сейчас она была взволнована сверх всякой меры, и мысли у нее были ну совсем не об этой неинтересной чепухе. Нет, ну кому интересны все эти… копулятивно-репродуктивные связи, когда они все вместе летят на помощь оккупированной Балморре, когда тут есть самый настоящий, пусть и немного устаревший, но такой замечательный дроид-убийца, разработанный против ситхов, когда всплывают старые несправедливости и тайны… Но вопрос задан, тема интересует собеседника - нужно на него ответить… ну хоть как-то. Даже если сам не очень в теме разбираешься. - В принципе, - медленно проговорила она, пытаясь сформулировать однозначно и четко ответ на вопрос, на который не было - да по сути и не могло быть - однозначного ответа, - бывают даже джедаи, которым Совет разрешает завести семью и детей - но это бывает очень редко. В целом, нам… не рекомендуется обзаводиться привязанностями. Но это не… задокументированный категорический запрет. Это… очень настоятельная рекомендация, наверное, так.

Раднари подумала еще немного, потом пожала плечами:

- Честно говоря, я сама не очень понимаю, как оно согласуется между собой. Но, кажется, копулятивные акты все-таки отдельно, а привязанности - отдельно, это… вроде как понятия из разных парадигм. Поэтому одно не регулируется вообще никак, а второе, ну, не рекомендуется. Но не запрещено.

Она подумала, что чувствует себя взмокшей, как после ответа на экзамене. Сформулировать то, что толком не формулировали даже старшие, и к тому же донести это совершенно чуждому разуму… получилось, нет? Она искательно заглянула в лицевую пластину Каца, будто пытаясь уловить на ней отголоски будущего ответа.

Анализ поступившей информации занял расчетное время. Плоды же этого анализа привели к формированию в эмотивном блоке Каца состояния, отмеченного в индексном каталоге эмоций, как “удовлетворение от полученных результатов”. Да, Кац однозначно был доволен услышанным от маленькой мистресс ответом. Глаза его сияли удовлетворенным темно-синим светом, а скрипучий голосок, которым он спустя минуту заговорил с Раднари, при всей своей безэмоциональности, все равно ощущался почти что мурлыкающим.

- Кац тщательно записал полученную от вас информацию, маленькая мистресс. Он благодарит вас за исчерпывающий ответ. И смеет заверить, что любой усатый мерзавец, который появится в радиусе активности Каца, будет проинформирован о наступающих законодательных последствиях. И о строгих рекомендациях тоже, само собой. Что же до действий командного состава армии Республики, которые, как Кац полагает теперь, после прояснения вами ситуации, вызвали у вас высокоэмоциональную реакцию, - тут глаза дроида снова сменили цвет на голубой, - то Кац утверждает, что он не вправе давать им какую бы то ни было оценку без всестороннего изучения ситуации. Для которого у Каца к его сожалению не хватает данных. Так что он не может с точностью утверждать, что то, что произошло с Кацем и, тем более с капитаном, является несправедливостью и жестокостью. Хотя он и вынужден признать, что в случае капитана пребывание в статусе “погибшего при исполнении” имеет свои, и очень значительные, негативные последствия. Связанные прежде всего с регуляцией актов гражданского состояния и отсутствием иных прав, которыми обладает любой гражданин Республики.

Кац склонил голову набок и мигнул глазами. Если бы он был дышащим, то больше всего эта пантомима напоминала бы вздох.

Раднари немного перевела дух. Похоже, ей таки удалось все объяснить Кацу насчет, тьфу, копулятивных связей - и тот понял ее вполне и понял правильно. И обсуждение темы, в которой она чувствовала себя крайним профаном, можно завершить и замять для ясности, не уточняя даже параметры, по которым Кац собирается вычислять оных усатых мерзавцев (по наличию усов? да, пожалуй, здорово, что капитан усов не носит! ему тут явно повезло). В той формулировке, которая у нее получилась на выходе, ей что-то казалось крайне… неправильным и даже аморальным, но сейчас у нее не было особо времени это обдумывать. Надо будет потом обязательно-обязательно уточнить этот вопрос у мастера Аэлары, может быть Раднари что-то понимает неправильно?..

Она очень серьезно нахмурилась, обдумывая то, что ей сказал Кац.

- Я была бы очень рада помочь вам с получением максимума данных по ситуациям, которые касаются вас обоих так… непосредственно, - медленно проговорила она. - Что до капитана… я так понимаю, что в настоящий момент он имеет… какое-то другое гражданство? И поэтому на территории Республики обладает… ограниченными правами?

Кац мигнул фасетами и неспешно, словно обдумывая свой ответ, провел псевдопальцем по стеклу или транспаристилу обиталища рыбного члена экипажа - но, зная обитателей этого корабля, можно было смело ставить на стекло. Мастер Арчибан отреагировал на этот демарш с достоинством истинного короля и едва уловимо шевельнул хвостовым плавником. “Я тебя вижу, но мне лень на тебя реагировать”, - откровенно читалось на его губастой мордочке. Кац склонил голову, разглядывая нахальную рыбку и легонько постучал по краешку аквариума. К хвостовому плавнику добавился еще и неспешный поворот головы.

- В настоящий момент капитан не имеет ни подданства, ни гражданства. Он является временным подучетным, чьи верификационные коды зарегистрированы на космической станции “Адамас-2”, расположенной в нейтральном пространстве. Как следствие этого, - тут Кац перевел свой невинно-голубой взор с мастера Арчибана, так и не ответившего ему взаимностью, на Раднари, - капитан не обладает даже базовыми правами гражданина Республики. Об ограниченных правах речи в его случае просто не идет. По сути все, что капитан может себе позволить в республиканском пространстве - это находиться в нем, поскольку у него есть на то временное разрешение, и перемещаться в нем же по гиперпространственным путям, ограниченным Хартией нейтральных перевозок. Прав на проживание дольше трех суток на любой из планет, находящихся в космическом пространстве Республики либо в нейтральном пространстве, на владение имуществом, на заключение актов гражданского состояния, равно как актов купли-продажи или проведение любой иной финансово-экономической деятельности на упомянутых территориях капитан не имеет. Не имеет он и социальных гарантий, предоставляемых республиканским законодательством равно как гарантий конституционных, которые суть неотчуждаемое право любого гражданина Республики. Согласитесь, маленькая мистресс - это достаточно негативно?

Кац снова перевел взгляд на рыбку, желая добавить еще несколько штрихов, в полной мере раскрывающих его понимание слова “негативный”. Но перед тем, как его вокодер озвучил все то, что сформировало его процессорное ядро, на сенсоры, связанные с гипердрайвом корабля, пришел новый пакет информации. Курс нуждался в корректировке. Кац застыл на мгновение, заполошно мигая глазами - пакет был изрядным и интенсивность обработки его тоже оказалась на уровне, - после чего поднялся из кресла и протянул Раднари свою псевдоладонь.

- Маленькая мистресс, Кац приносит вам свои глубочайшие извинения, но он вынужден прервать ненадолго наш экскурс в бесправие капитана. Навигационно-расчетный блок корабельного центра управления только что проинформировал Каца о необходимости мануальной корректировки точек прокола пространства. Я уведомлял вас об этой активности ранее, но поскольку мы с вами крайне разнообразно и плодотворно проводили время, то эта реестровая запись несколько пододвинулась в таблице приоритетов. Однако сейчас Кацу необходимо присутствовать на мостике. Вы составите ему компанию? В случае отрицательного ответа укажите, куда бы вы хотели направиться, и Кац отрегулирует навигационную ленту соответствующим образом.

Раднари глубоко задумалась. До сих пор для нее это было чистой теорией, строчкой в учебнике - разумные, затерянные в пространстве огромной Галактики - бесправные, толком без документов и без подданства, без защиты и гарантий огромного планетарного образования - в данном случае даже не так важно, Империи или Республики. Гарантий, предоставляемых Империей своим гражданам, было гораздо меньше, чем в случае Республики, но и это не шло ни в какое сравнение с потерянностью и бесправием граждан так называемой нейтральной зоны. Фактически они были предоставлены сами себе - своему уму, своей изворотливости, своему умению быстро бегать, хорошо прятаться и, в идеале, стрелять из всего, что стреляет, летать на всем, что летает - и никому не верить. Они быстро и небезопасно жили и мало кто из них умирал от старости, в собственной постели.

Нет, были исключения, были планеты достаточно богатые, чтоб обеспечить свои границы достаточной защитой и успешно обороняться от мелких захватчиков и пиратов... но если их богатство привлекало внимание крупных корпораций - их независимости и свободе их граждан мог прийти конец в течение считанных даже не дней, а часов. А крупные галактические образования - что Империя, что, увы, даже Республика - в таких случаях редко откликались на просьбы о помощи, даже если те успевали прозвучать. Это выглядело жестоко и несправедливо, но, как рассказывали им на занятиях, в большой политике редко было место что справедливости, что, особенно, состраданию - только расчет. А потенциальной пользы от прямого столкновения с крупными корпорациями было крайне мало, и это очевидно. Так что как правило такие нейтральные планеты оставались предоставленными самим себе - если не находились резоны и возможности помочь и поддержать их, тайно или явно. Или же, напротив, они становились вечным полем боя, если резоны и возможности находились более чем у одной стороны, - Раднари вспомнила Альдераан, на котором который год бушует гражданская война.

Но это все касалось только планет, способных громко заявить о себе. Мелкие небогатые планеты - и тем более станции - охотно давали гражданство беглецам, изгнанникам, преступникам и кому угодно еще, не спрашивая ни прошлого, ни генкода - но по сути за этим гражданством не стояло совершенно ничего, никакого обеспечения, никаких гарантий, кроме возможности начать новую жизнь - жизнь, в которой ты можешь полагаться только на самого себя.

Она думала обо всем этом разом - и не сразу заметила, что Кац, похоже, тоже глубоко задумался, прервавшись на полуслове. Но этот секрет был быстро разрешен его словами. “Эх, жалко, не расспросила подробнее”, - грустно подумала она. - “Но… у нас ведь будет еще время поговорить. Может, получится поговорить и с самим капитаном… хотя он наверняка же не захочет отвечать, он совсем не похож на человека, склонного рассказывать о своих проблемах. Ну да поживем - увидим, может быть, поговорю с мастером Аэларой - и она подскажет мне, как тут можно помочь…”

- Я с радостью составлю Вам компанию на мостике, если я не помешаю Вашим делам, - сказала она вслух. - Буду рада хорошенько осмотреться и там тоже!

- Тогда проследуйте за мной, - Кац помог - никто в этой помощи не нуждался, но так уж он был запрограммирован! - Раднари подняться на ноги и, продолжая придерживать ее за руку, двинулся к выходу из логова мастера Арчибана. Дверка за спинами путешественников задвинулась самостоятельно. И минутой спустя ничто не напоминало о том, что в этом месте была какая-то дверь, из которой вышли какие-то разумные…

Коррекция курса много времени не заняла: Кац, интенсивно взаимодействуя с навикомпом корабля, отмечал, что в его эмотивном блоке началось формирование новой эмоции. В индексном каталоге эмоций она проходила под обозначением “раздражение”. Кац всесторонне исследовал проблему и пришел к выводу, что данная эмоция есть прямой ответ на текущее состояние навигационной системы. Следствием этого вывода стало решение поговорить с капитаном о выделении из общего бюджета материальных средств на модернизацию последней. Сразу после обсуждения последствий копулятивных сношений капитана, могущих, по мнению Каца, подкрепленному теперь вербальным подтверждением от разумного, состоящего в той же социальной структуре, что и текущий  копулятивный партнер его непутевого органика, привести к фатальным для всех членов команды этого корабля последствиям.

Занятый своими расчетами и самокопанием, дроид настолько сильно отключился от внешнего мира, что на какое-то время упустил из оперативной памяти наличие в рубке гостьи.

Зрелище рубки корабля в полете завораживало Раднари. Белый свет, распадающийся на спектр, за иллюминаторами - и темнота и разноцветные огоньки приборов внутри. Она, конечно, знала, что означают все эти огоньки (ну хорошо, не все - большая часть; все-таки на пилотов их учили только на начальном уровне, остальное предполагалось добирать уже на практике, с конкретным кораблем, и грузовых в общем списке не было, все больше боевые), но сейчас ее сердце было настроено как-то очень философски и отстраненно, и думать о бытовой конкретике не хотелось. Тем более что рубка правда смотрелась как-то очень волшебно - как часть этого огромного космоса. Кац в дополнительных источниках света не нуждался, а Раднари и вовсе не собиралась заниматься ничем осмысленным, поэтому полутьма ей ничем не мешала.

Так тихо. Так спокойно. Так ровно и размеренно, как большой зверь, дышит корабль под умелыми металлическими руками. Крошечная точка в бесконечном океане космоса - чужая и чуждая, и в то же время - такая естественная часть его, плоть от плоти, дитя рук и гения разумных, частичка мироздания, тонкая игла, прошивающая пространство и несущая в себе хрупкие живые тела.

От мыслей о безграничности мироздания у нее обычно перехватывало дух и сжималось что-то вверху живота - но здесь и сейчас, в этом звенящем и гулком полумраке, она чувствовала себя на месте, спокойно и естественно, как в лесу во время медитации. Будто сознание, усталое от событий и переизбытка информации, решило дать отдых телу, дать отрешиться, отстраниться от вечного бега времени и мелких его дел - и почему-то именно это место показалось ему для этого самым подходящим. Раднари прислушалась к себе. Да, почему-то именно рубка манила ее, и причиной тому было не только любопытство и желание поучаствовать в этой стороне жизни их временного пристанища. Что-то было здесь… особенное, будто какой-то тихий зов, неслышимый голос, поющий ласковую песню без слов. Мастер Оргус, зная об ее неумеренном воображении, сказал бы: “Если тебе что-то кажется, прогони себя через усиленный цикл тренировки, потом сядь и помедитируй. Если не перестанет казаться - попробуй разобраться, почему это может быть, кроме великих тайн Силы, стоящих буквально на твоем пороге”. Но мастера тут не было, а жгучее желание выяснить, что же все-таки происходит, - было.

Поэтому она опустилась на пол прямо там, где стояла - в дальнем углу рубки, тут этот тихий звон-песня почему-то был слышен лучше - глубоко и плавно вздохнула - раз, второй, третий - отключаясь от реальности, от себя, от своих желаний и волнений, погружаясь в волны Силы, плещущиеся вокруг. Там, вдалеке, были видны огоньки жизней мастера Аэлары и капитана - они рядом, они спокойны, всехорошо, все-хо-ро-шо… - и крохотный почти-живой огонек здесь, совсем-совсем рядом, вот, руку протяни. Не зверя, нет, и не Каца - дроиды не видны в Силе, даже самые разумные и мыслящие… Раднари потянулась сознанием к этому огоньку, и тот отозвался ей, легко и радостно, будто этого и ждал. Тихая-тихая песня, похожая на сотни крохотных стеклянных колокольчиков, поющих на ветру. “Иди сюда”, - не словами, Силой девочка потянула к себе этот крошечный огонек - и тот скользнул к ней по воздуху, плавно и естественно, как птица, летящая в свое гнездо. Она ощутила в руках прохладную, почти невесомую тяжесть камня - но ее сознание видело только тихий бело-голубой сгусток света, поющий песню радости. “Я так долго ждал тебя”, - будто бы, без слов, говорила ей эта песня. - “Таким долгим был этот путь. Таким бесконечным, таким бесконечно долгим...”

Раднари, если бы была в себе и в сознании, могла бы поклясться, что никогда раньше такого с ней не было. Конечно, в Силе кайберы чувствовались, в том числе чужие - но никогда прежде они не говорили с ней - не пели ей так, чтоб ощущалось, что это - ей и только ей. Никогда и ничего подобного с ней не происходило. Если б она была в себе и в сознании, она могла бы устыдиться - так бесстыдно схватила чужую вещь, так бессовестно распоряжается в чужой рубке… Но тут, на вершине сияющего озарения, так близкого к растворению в мире, не было места стеснению, не было места мыслям и рассуждениям. Не было девочки-джедая и камня, потерявшего и заново выбравшего себе хозяина. Была только тихая песня счастья и жизни - полной, полноценной, полноводной, бесконечной, никогда не завершающейся, никогда не прерывающейся окончательно, ясной и светлой, как свет звезд - тех, что светят даже миллионы лет спустя после того, как погасли. И не было времени. Была вечность, начавшаяся в бесконечном прошлом - или, может быть, не начинавшаяся никогда - та, которая никогда-никогда не закончится.[icon]http://static.diary.ru/userdir/1/0/1/4/1014798/85709133.gif[/icon]

Отредактировано Hero of Tython (2018-08-04 18:56:06)

+3

44

Совместно с самой доброй, хоть она и говорит, что нет, девушкой в Галактике Аэларой  и подкустовным слушателем Раднари

Мэй и сам не понял, как оказался плывущим в ласковой доброй темноте. Казалось, еще секунду тому он смотрел в лицо Аэлары, пытаясь понять, насколько глупой показалась той его заячья сказка. Но стоило ему на миг прикрыть глаза, просто моргнуть нечаянно - и вот уже темнота обступила его, и не было в ней ни боли, ни страха, ни угроз. Только тепло, тишина и ленивое, бесконечное вращение. Он плыл и плыл, не различая ни верха, ни низа, не ощущая своего тела, почти не сознавая себя. Был бы в том самом сознании - очень удивился бы этому. А еще - отсутствию страха перед таким. Но сейчас Мэй был-не был, и ему было очень хорошо быть-не быть так.

- Мастер Рейнхардт, Кац приносит вам свои извинения за прерывание вашей текущей активности, - голос Каца был вкрадчив и нематериален, он доносился отовсюду и ниоткуда одновременно. Но первые же звуки его собрали Мэя обратно, вывели из состояния блаженного нигдекто и заставили насторожиться.  Его компаньон практически никогда не называл его "мастером" при посторонних на борту. Только "капитан", подчеркивая тем самым собственный независимый от органика статус. Если уж дошло до "мастера" при ком-то, кто не они вдвоем, то произошло что-то из ряда вон выходящее.  - Вы просили вызывать вас в любом состоянии и при любой активности, если дело касается Хээттета. Кац вызывает.

Голос дроида затих, следом утихло и едва различимое шипение интерком-системы. Мэй окончательно открыл глаза и проснулся: мозг работал четко и ясно, оценивая полученную информацию, степень ее важности и опасности. Для самого Мэя то, что на проводе Хээттет, значило только то, что кому-то придется соврать, отвечая на стандартные вопросы внешнего поста таможенной станции. Кац врать не умел, и именно поэтому Мэй и попросил компаньона вызывать и вытаскивать его при любом запросе со стороны любого из членов смены этого адвозжека. Если надо - то находить и протрезвлять. Сейчас он в протрезвлении не нуждался, более того, никогда таким трезвым не был, как в эти минуты.

Уходить куда-то, когда рядом была она, Мэй отчаянно не хотел: с того мига, как он самым бессовестным образом уснул, в этом смысле для него ничего не поменялось. Но сейчас его желания не имели никакого значения: речь шла о безопасности его личного солнца и маленького рогатика. Потому что один случай общения с имперским патрулем после контакта со сменой Хээтета - случайность. Два - случайность. Три - не повезло, Мэй в целом по жизни неудачник. Был. Но шесть инцидентов "приема" его кораблика имперками в нейтральном пространстве, когда он декларировал ребяткам Хээтета подозрительные для имперской кордонной службы места или чем-то интересный все тем же джентльменам груз... да, это определенно наводило на некоторые не очень радужные мысли.

Сейчас же у него на руках был просто чистый сабакк: потенциально интересный имперкам груз, очень интересная для них точка окончания маршрута и, блицци на торте, два джедая. Уладить это все, тем не менее, было довольно просто. Надо было только поднять свой расслабленный и безмятежный до этого мига зад, сходить на мостик и соврать в паре нужных мест. Но сначала сказать Аэларе, что все хорошо, правда ему надо - действительно надо и быстро - на  мостик. Это было и необходимостью и желанием. Так что Мэй потянулся к вскинувшейся было девушке и, прижав ее к себе коротко и крепко, поцеловал в макушку.

- Т-ш-ш, ничего страшного не случилось, все хорошо. Нас вызывает таможенный пост раннего оповещения. Мне надо сходить и поговорить с ними. Только и всего. Ребята они... своеобразные, так что Каца к ним подпускать нельзя - будут проблемы, - Мэй коснулся своими, похожими на лепешки, губами ее виска и носа и с сожалением, огромным, как Внешнее Кольцо, отстранился.  - Прости... я сначала заснул бессовестно и, похоже, что нес всякую чушь, мешая тебе спать. А теперь так же бессовестно сбегаю. Прости-прости-прости.

Целовать Аэлару в губы он откровенно побоялся. И выглядит он сейчас страшно, и есть большие шансы, что после этого плюнет на ту таможню с ее интригами к хаттской отцематери и останется тут, рядом с ней. В конце концов, уладить эту  вот проблему можно было и иными способами.

Хорошо, что Аэлара так и не уснула - иначе на скрипучий металлический голос, раздавшийся из ниоткуда и выдернувший ее из глубокого, но привычно чуткого сна, она могла бы отреагировать совсем по-другому. А так этот голос оторвал ее от мыслей, заставил - пожалуй, все-таки слишком быстро - вскинуть голову, прислушиваясь, определяя источник звука, опознавая голос и - где-то там, на краю сознания - прикидывая степень опасности. Голос принадлежал корабельному дроиду KTZ-04. Интонации - к сожалению или к счастью - машинам не полагались, поэтому приходилось оценивать исключительно озвученную информацию. Которой, к слову, было немного.

Но Мэй забеспокоился - и это она услышала тоже. Его слова звучали успокаивающе, и будь на ее месте кто-то другой, они сработали бы. “Поговорить, только и всего. Мда. Что-то не так, - мелькнуло у нее в голове, пока губы складывались в понимающую и спокойную улыбку. - Не безнадежно плохо - но не так.” Но пока что выводы делать было не из чего, хоть память уже вцепилась всеми несуществующими когтями в прозвучавшее имя. Хээтет - и таможенный пост раннего оповещения. “Ничего страшного, но кому когда мешала лишняя проверка…”

Аэлара с удивлением осознала внезапно возникшее желание - пойти с ним, послушать, может быть, чем-то помочь - и придавила его усилием воли. Чем она могла помочь в разговоре, явно не требовавшем вмешательства посторонних? Никогда ей раньше такое и в голову не приходило - до тех пор, пока не звали, не спрашивали, не просили помощи. Но сейчас… Да, и сейчас она не должна была о таком думать. Каждый делает свое дело, вот и все.

- Конечно, я поняла, - отозвалась она, со странным, непонятным сожалением приподнимаясь на локтях, сползая и устраиваясь рядом с ним, полулежа на боку. - Не извиняйся, не нужно. Ты не мешал мне спать, я уже выспалась. Просто лежала, думала… и это было хорошо. Спасибо тебе.

Она на миг задумалась - и продолжила:

- И если тебе понадобится какая-то помощь, скажи, хорошо? Я неплохо умею убеждать - в том числе тех, кто, как ты говоришь, является “своеобразными ребятами”.

О том, что как раз сейчас она собирается выяснить, в чем эта своеобразность заключается, она решила пока не говорить. Может быть, это будет совершенно ни к чему.

Удивление. В который уже раз за этот день сильное удивление. Вот что испытывал Мэй, слушая Аэлару сейчас. Отличать правду от лжи, формальную вежливость от искреннего желания что-то сделать - этому его учили добрую половину жизни. Точнее, оттачивали его природное умение видеть истинное за шелухой слов и интонаций. Учили хорошо, так, что Мэй без всякой Силы или детекторов почти всегда мог сказать - имел ли его собеседник в виду то, что сказал на самом деле. Или хотел показать, что что-то такое думает, не думая этого вовсе. Или убеждал себя в том, что хочет того и думает то, о чем он говорит.

Аэлара действительно хотела помочь. Не отговаривалась потому что “так принято, от помощи все равно откажутся, потому что так предписывает этикет - предлагать и отказываться”, а была готова помогать, если только он скажет, что помощь ему нужна. И это… неравнодушие ввело Мэя в легкий изумленный ступор. Он смотрел на девушку рядом с собой настолько большими глазами, насколько ему позволяло его опухшее лицо, и не находил толковых слов. Более того, он ощущал странное для него самого желание… попросить об этой помощи. Не с текущим разговором, тут-то у него все было на мази, не первый раз летал, не первый раз врал. С оценкой ситуации в целом. Со взглядом на проблему со стороны, с иной точкой зрения на то, что он сам порой полагал искажениями, создаваемыми его не самой здоровой психикой.

Откуда-то глубоко изнутри приходило ощущение сродни твердому знанию: она не станет смеяться. Не отмахнется просто так. Да, может сказать, что это совпадения, может попробовать убедить его в этом - и Мэй был готов убедиться в своей собственной параноидальности. Да что там! Он о ней знал. Но… поговорить с кем-то, кто не он, быть в состоянии сформулировать что-то - потому что трезв, потому что отдохнул, потому что ему ощущалось безопасным говорить с Аэларой о таком - было просто замечательно. Так что… да, стоило набраться смелости и попросить.

- Сплю я не часто, но… если тебе удобно так лежать и думать, ну, когда я вот… бревно бессовестно дрыхнущее - то я всегда полностью к твоим услугам. И… спасибо тебе за предложение. Я… знаешь, я хотел бы об этом поговорить с тобой. То есть… у меня есть некоторая гипотеза по поводу этих товарищей и их “своеобразностей”. Честно говоря, она бредовая и ничем не подтверждена, но… если ты будешь не против - то я бы вот как-то ее изложил. А ты посмотрела на нее свежим взглядом и сказала бы - бред это или нет. Я… не думаю, что это займет много времени, - он ласково провел пальцами по ее щеке и с почти физически ощущаемым сожалением отстранился. Медленно, очень-очень медленно выбрался из теплой кровати, от теплой и любимой девушки и, нашарив ногой на полу полотенце, поднял его. Обмотал вокруг бедер и едва не застонал от досады: похоже, что он тут тот еще кавардак навел, когда бегал туда-сюда. Не говоря уже о том, что извел весь видимый запас банных полотенец. - Ам… и еще: пульт управления уборочными дроидами в тумбочке, там выдвижная панель. Я… я тут все полотенца растащил… прости. Дроид у этой каюты свой, у него в программах все есть - только вызвать и голосом обозначить, что именно нужно. И… если что-то не так - то связь с мостиком тут тоже есть. Я… буду там или в медотсеке. Хорошо?

“Бредовая гипотеза, хм. Ничем не подтверждена, хм. Интересно…”

Это чуть слышимое беспокойство в его голосе Аэларе не нравилось. Что-то было не так с этим постом и этим разумным - и с этим надо было разобраться. Ошибки при - конечно, безукоризненном! - соблюдении Корусантского Соглашения могли обойтись недешево. “Но по порядку, все по порядку.”

- Конечно, - Аэлара улыбнулась, наклоняя голову, - я не против. Напротив, я полностью за. Так что, когда у тебя будет время, я буду рада. Нам о многом нужно поговорить. А сейчас - удачи тебе. Я разберусь, что тут к чему - и с дроидом, и с уборкой, не волнуйся.

Мэй кивнул головой и медленно, просто ногой за ногу цепляясь, исчез за дверью. Осторожно и максимально бесшумно закрыв ее, он стремительно ускорился. Времени было хаттовски мало, пара минут всего - а нужно было хотя бы одеться!

Выбором его платяной шкаф не мог бы порадовать никого. Потому как выбор из одного наименования на один температурный режим… да, такое сложно назвать хоть как-то. Мэй, стесненный равно как перечнем, так и временными рамками, рывком скинул свое полотенце и потащил из шкафа что-то первое попавшееся. Не глядя. Так же, не особо смотря, натянул это нечто и, оскальзываясь на поворотах, поспешил к рубке. Толстый набивной хвост черного цвета весело подпрыгивал на каждом его шаге и стучал по стенам и переборкам при резких маневрах. Капюшон одеяния, которым капитана оделил великий рандом, - в далеком девичестве бывшего синтемеховым пижамным комбинезоном, - выполненный в виде головы великого крэйт-дракона, то и дело стукал его между лопаток. Но Мэй, увлеченный своим скоростным передвижением, обращал на все это -  а там было еще четыре пары лап по бокам! - минимум внимания. Все его мысли сейчас вертелись вокруг предстоящей беседы.

“Соврать не соврав. Первое правило хорошего лжеца - говори максимум правды. Второе правило хорошего лжеца - вся твоя ложь должна быть проверяема. Третье правило: если фактов нет - сфабрикуй их, не бросай ничего на самотек. Ну, и четвертое, золотое - говори поменьше, однако каждое слово должно направлять собеседника к созданию нужной тебе картинки. Да, отец, я тебя ненавижу. В том числе и за то, что эти твои уроки - работают.”

- Пост “Орент” вызывает фрейтер “Безмятежность”. Пост “Орент” вызывает фрейтер “Безмятежность”. Да какого хатта, Льет?! Ты там что - уснул что ли? - лицо человека над панелью стационарного голокомма было хмурым и недовольным. За его спиной, на некотором отдалении маячили еще несколько смутных фигур. С их стороны шел ровный гул невнятного обсуждения и периодически доносились подначивающие выкрики.

- Да что ты, Крент, бухарика этого не знаешь? Небось, надрался в зюзю, как обычно, а его бесноватый дроид теперь его по всему кораблю ищет!  - Мэй как раз входил в рубку, когда прозвучали эти слова.

“О, отлично! Вот вы сами себя и запрограммировали. Останется поддерживать в вас эти убеждения. И врать понадобится по минимуму. Замечательно!”

- Фрейтер “Безмятежность” посту “Орент”. Как слышите меня? Прием, - капитан с некоторой долей осторожности занял свое кресло и, откинув надоедливый хвост куда-то вбок, нажал на кнопку ответа на вызов.

- О-о, смотрите-ка, кто пришел! Ух ты, какой ты красавчик сегодня, Льет! Прям топ-модель! - гогот за спиной человека по имени Крент больно ударил по ушам. Мэй, не меняясь в лице - о как просто это было сейчас! - быстренько прикрутил верньер, отвечающий за громкость трансляции. В рубке тотчас стало значительно тише и словно легче дышать.

Крент сквозь зубы цыкнул на своих не в меру разошедшихся коллег и, с изрядной усталостью, звучавшей в каждом слове, начал стандартную процедуру опроса.

- Цель пересечения границы республиканского космического пространства?

Мэй чуть было не ляпнул “асексуальный туризм”, но вовремя прикусил язык. Сейчас он был явно не в том положении, чтобы хохмить и ерничать.
- Контрактная перевозка пассажиров. Фрахтовая перевозка грузов.

- Планета или станция назначения?

- Станция Центокс.

Было видно, как в голове Крента не на шутку стремительно развивается мыслительный процесс. Похоже, что он активно путал Центокс с Центаксом, который был луной Корусанта, и не мог понять, почему для того, чтобы попасть на оную луну, кому-то надо в Колонии. Равно как не мог понять, как это луна стала станцией. Мэй было дернулся, чтобы как-то вежливо - ох, опасно, опасно это было! - пояснить таможеннику, в чем тот не прав, но тут вмешался кто-то из его гугнящих на заднем фоне коллег:

- Да это станция торгово-исследовательская, на пути до Каттады, а не корусантская луна! Там до хрена богатеньких деток богатеньких родителей тусуется. Небось, наш бравый капитан взялся чьи-то чемоданчики подкинуть. Таким пьянчужкам, как он, все равно чего-то более серьезного не доверяют, - компания так и зашлась хохотом при этих словах. Мэй же сидел. Спокойный и расслабленный, глуповато хлопающий глазами человек, который по жизни не очень-то умен и удачлив, но, увы, болезненно  честен и оттого попадает то и дело во всякие передряги и курьезные ситуации. Таким его знали в братстве перевозчиков, такое реноме он себе создал и тщательно поддерживал все эти годы. Сойти за местного Мэю все равно не светило - слишком выделялся из всей своей нынешней полунелегальной, полукриминальной среды. Так что он в свое время, четко это осознавая, выбрал иной путь интеграции. Занять нишу, в которой он будет органично выглядеть, и в которой до него никому не будет особого дела. Быть безобидным идиотом, за счет которого можно тешить свое самолюбие и порой сквозь пальцы смотреть на его чудачества. Что взять с дурачка? А если дурачок о чем-то очевидном спрашивает, так что его подозревать? Нечего, он же тупенький. Так  что можно и ответить на дурацкий вопрос. Или зуботычиной наградить. Вопрос настроения и дурацкого фарта.

Крент, услышав пояснения и расшифровки, значительно расслабился. И уже куда как более доброжелательно поинтересовался у Мэя:

- А пассажиры твои что? Опять какая-то голытьба безденежная? И как ты еще не прогорел-то с такими вот… заказчиками, а, Льет? Куда на сей раз везешь-то?

Мэй, не подтверждая и не опровергая слов таможенника, со все той же добро-глуповатой миной ответил - и голос, и тон его неуловимо отличались от тех, которыми и с которыми он говорил обычно: чуть выше тон, чуть больше растерянности в словах, чуть медленнее произносил их. Куда-то исчез хрустально-холодный акцент с которым на бэйсике говорили только потомки самых старых родов корусанти. Сейчас перед таможенником и правда сидел безобидный алкашик, которого спешно поймали, вытрезвили и доставили пред светлые начальственные очи.
- Они выйдут на станции.

Гогот на заднике стал громче - и оттуда прилетели слова, которые в единый миг превратили все внутри Мэя в смерзшуюся глыбу вековечно-холодной ярости:

- Да это не пассажиры у него, а пассажирки, небось. Какие-нибудь бабки трехсотлетней выдержки, все, как он любит. Он вот полез к ним с чем-то интимным, а они его мордой об переборку! Смотри, как опух! Точно говорю - до бабки домогался!

Что бы он сказал, что бы ответил на всю эту грязь, как бы испортил жизнь своим гостьям и самому себе - все это осталось в итоге за кадром. Потому что, предваряя уже готовые сорваться с губ Мэя ледяные хлесткие слова ответа, в поле головызова вошло новое действующее лицо. Высокий для своей расы адвозжек в отлично отглаженной форме таможенного офицера стремительно ворвался в диалог, одним жестом потеснив замешкавшегося Крента.

- Что ты везешь, Льет?

- Набуанские сувениры. Куколки… знаете, такие, с качающимися головами. Они нравятся богатым девушкам. И их мамам.

Адвозжек сделал сложное лицо, которое в переводе в вербальный эквивалент значило “о, Сила, уберите от меня этого идиота!”, и махнул рукой.

- Куколки-шмуколки. Вали уже, не занимай частоту. Скорей бы тебя кто-то пришиб по дороге. А то не Галактика, а помойка какая-то - все лезете и лезете изо всех щелей, крысы нейтральные. Куколок возите…

Мэй смотрел на то, как исчезает, схлопывается вникуда сине-белая картинка голограммы, и не чувствовал ничего. Откат. Слишком много всего за короткое время. Слишком интенсивно. Слишком нельзя чувствовать почти ничего, из того, что он сейчас ощутил. И уж тем более нельзя показывать это вовне. Как хорошо, что вокруг - никого. Можно посидеть пару минут в тишине, наедине с самим собой…

- Мастер! Ты уже закончил сношать мозги таможне? Тогда Кац хочет попросить тебя о приватной беседе. Будет минут десять? - иллюзия уединения лопнула, как маленький надувной шарик со Дня Жизни, по недосмотру попавший под тяжелую бескаровую псевдоступню. Мэй откинул голову и посмотрел на просочившегося в рубку Каца, сжимающего в одной конечности кружку - судя по запаху, с кафом, - а во второй - что-то до боли похожее на огромный бутерброд на тарелочке. Желудок Мэя тут же напомнил, что он хоть и синтетический, но порой так же нуждается в пище, как и его органические собратья в других организмах.

- Закончил. Но никаких диалогов, пока я не поем.

Она была, и ее не было. Она была она и всё разом, весь существующий - и существовавший когда бы то ни было - мир, и песня звучала легко и свободно, будто дождь, сыплющийся в стеклянные цветы, со звонким стуком отскакивающий от их чашечек, рассыпающийся стеклянной моросью вокруг, оборачивающий траву и листья в прозрачное стекло. Она пела о смерти, которой не будет никогда, о жизни, пронизывающий весь этот мир, о покое и свете, о гармонии и о любви, о жизни, которая сильнее и выше всего. Она была - всем этим миром, и жизнью, и вечным потоком света, летящим через невообразимое пустое пространство.

В бесконечном и блаженном нигде-и-никогда, точнее - везде-и-нигде, никогда-всегда-и-сейчас - ее нашли не голоса и не появление разумных рядом. Будто ледяной - и обжигающий разом - вихрь рванул, закружился, завертелся вокруг, снося все на своем пути.
Возвращаясь в себя, она находила тому имена.
Боль.
Отвращение.
Презрение.
И, финальным, обжигающим, сносящим с ног аккордом - ненависть. Ледяная, острая, как вибромеч, рассекающий кожу вместе с мышцами и костями. Ненависть всеохватная, почти непереносимая - но прямо сейчас нацеленная, остро нацеленная на… на?..

Происходит что-то… что-то происходит не то. Что-то случилось.
Пора возвращаться.

+3


Вы здесь » Star Wars: an Old Hope » SWTOR и около того » Миссия "Serenity" [3644 ДБЯ]